Ты да я, да мы с тобой

Хрущёв открыл глаза. Он закрыл их снова, с трудом веря в то, что увидел. Глаза снова открылись, но картина осталась прежней: над ним парили разноцветные объёмные фигуры. Квадрат, прямоугольник. Ромб. Они левитировали в воздухе, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. — Как ты себя чувствуешь? – послышался рядом знакомый голос. — Как будто камазом переехали. Никита сел и провёл ладонью по груди. Он сидел на кровати необычайно светлых оттенков. Будто это была не простыня вовсе, а сияние далёких желтых звёзд. Возле него стоял Евгений Митрофанович, заложив руки за спиной. Он был без очков и в странном несвойственном волнении. — Где это мы? Никита Сергеевич огляделся. Странная комната. Даже не комната. Скорее пространство, переливающиеся разными цветами, стены которого терялись своими границами в бесконечности потолка. Это был необъятный черный купол, усеняный светищимися точками. Звёздами. От него исходила прохлада и странный, неведомый запах. — Мы в Илларии. — Шутишь... — Вовсе нет, – послышался звучный голос. Невидимая дверца одной из "стен" со странным звуком образовала овал, в котором появился человек. Странный человек в ещё более странных одеждах. Он подошел к мужчинам. Очень высокий и улыбчивый. — Никита, Иов, вас ждут. Идите за мной. — Иов? – тихо переспросил Хрущёв, но тот ничего не ответил. Он вопросительно взглянул на профессора, но он, не расцепляя скрещенных за спиной рук, молчаливо кивнул в сторону странного человека, приглашая идти за ним первым. Никита ступил на пол. Под его босыми ногами тут же разбежались в разные стороны оранжевые круги, будто рябь по воде от большой капли. «Что за хрень?» Он сделал вид, будто не удивлён, и подошел к овальной дверце. — Ну же, – высокий человек по ту сторону протянул ему руку, – смелее. — Да меня конструкция смущает, знаете ли, – Хрущёв придирчиво оглядывал края овала, которые волнообразно меняли свои границы, находясь в постоянном движении. Он почувствовал толчок в спину. — Ладно-ладно, – генеральный секретарь недоверчиво взялся за предложеную руку и переступил на другую сторону неизвестности. — Мать чесная! Возглас эхом потерялся среди бесконечности. Они стояли на прозрачной платформе среди необъятной цветастой тьмы. Она принимала сюрреалистические формы огромных недосягаемых объектов. Надрывами и изломами тянулись среди пространства необъяснимые текстуры, сливаясь один в другое. Никита Сергеевич стоял, замерев, с открытым ртом. Его начали охватывать необьяснимая паника и страх. Он закрыл глаза руками и попятился. — Что-то мне... меня... Проводник вытащил из переливающегося градиентом кармана белый платок. В данной ситуации он выглядел самой земной вещью из всех, что их окружало. Он подошёл к Никите и лёгким быстрым движением обмотал его вокруг головы, закрыв глаза. — Тебе не стоит этого видеть. Для вас, людей, вид этого может быть смертельным. Хрущёв промычал что-то, не зная, как ответить. Платформа дёрнулась, и по внутреннему ощущению прилипших ко дну тела органов она двигалась вверх. — Я извиниюсь заранее за кучу глупых вопросов, но, я надеюсь, я имею право спросить? — Сколько угодно. — Ну, во-первых, самое очевидное – куда ты нас ведешь? — К Симфониру. — Как к Симфониру?... А-а... А что я сделал?... — Лично ты – ничего. Хотя то, что ты сделал когда-то, намного существеннее, чем сегодняшние последствия... Одну из твоих временных версий убили. В 1956-ом году, за четыре года до того, как ты впервые отправился во временной скачок. Ты не можешь существовать на земле как человек, ведь именно от той, убитой версии, произошла твоя сегодняшняя, Поэтому твоё тело застряло в молодом возрасте – его возраст заморозился на том моменте, когда в одной из петель произошла твоя смерть. Ты сейчас, как и несколько твоих других временных версий, застряли в возрасте последнего перемещения. Произошёл временной коллапс. Ты не должен существовать сейчас. — Точно! – Хрущёв ударил себя по лбу, – Мне ведь Лаврентий говорил ещё тогда, в каком-то совершенно другом 1961 году, что меня убили. Я так тогда и не понял... — Цепочка замкнулась и ту же разорвалась. — Тогда почему я, который... я, не умер ещё там, когда мне сказал об этом Лаврентий? — Потому что вы перескочили во временном прыжке тот год, когда было совершенно убийство. Произошел один из разломов во временном континуме, которые вы так удачно делали каждую минуту своего существования. Сейчас ты находишься в году, который был до момента твоей смерти. А смерть твоя запустила сложнейшию цепочку событий, которая прошлась по всем твоим версиям, преодолела весь твой путь от знакомства с Берией до сегодняшнего дня. Это как вспышка в космосе. Просиходит мгновенно, но до пределов земли ударная волна доходит спустя много лет. На небе мы видим звёзды. Но живы они на самом деле, в своём ежеминутном времени? — Боже... – Хрущёв медленно обхватил голову руками, – ты думаешь, я это всё понял? Проводник улыбнулся. — И откуда ты так много знаешь того, что я не рассказывал? — Моя обязанность следить за отклонениями во временной норме. — Ага. Я так понимаю, мы с Лаврентием подкинули тебе статистику? Никита Сергеевич захихикал и засунул руки в карманы домашних брюк,  чувствуя неловкость своего глупого вида. — А что... – спустя несколько секунд вдруг серьзно спросил он, – что с Лаврентием? Где он? — Увидишь. — Он у вас? — Нет. Он на земле. — В каком времени? — Об этом тебе расскажет Симфонир. — Но он... Как бы так выразиться... Он человек? Ну, в плане, в нашу последнюю встречу я просто немного странное видел. — Да, он человек. — Вот видишь, профессор, – Хрущёв наощупь толкнул локтём Евгения Митрофановича и победоносно заключил: – А ты мне говорил, что он чудовище и человеком даже не пахнет. Ну-с, и кто из нас прав? — Ничто не мешает человеку быть чудовищем, не меняя при этом обличия. Мы приехали. Платформа остановилась. Никита почувствовал профессорскую ладонь на своём предплечье. Евгений Митрофановчи вёл его, еле-еле прикосаясь кончиками пальцев к свитеру. Никита Сергеевич корчил время от времени серьезное лицо, чтобы вид его казался озабоченным для тех, кто мог встретиться по пути. Он слышал разные странные звуки. Какие-то гудения, стрекотания. — Женя, – шёпотом обратился он к мужчине, – что вокруг происходит-то? — Иди молча, – пальцы на мгновенье сжали предплечье и снова, еле касаясь, прислонились к рукаву. Впереди вдруг щёлкнуло, как будто раздвинулись двери вагона метро. Никита ощутил прохладну и необычный запах. «Цветы какие-то занебесные, видать, благоухают. Вот увидеть бы, а ещё лучше Лысенко сюда, показать. Нехай у нас такие в Кремле поставят. Приятно» — Ну что за субъекты?! Почему у меня постоянно датчик барахлит, уже какой месяц барахлит! Кого ты там ведешь? Повязка резко дёрнулась вверх, и Хрущёв обескураженно замер. Перед ним возвышалось странное существо, покрытое блестящими зелёными прямоугольниками. Большое туловище выходило из пола и заканчивалось где-то высоко вверху угловатой головой, одновременно похожую на голову паровоза и мультяшного клоуна. Рук у существа было неизмеримое количество. Ладони в белых перчатках. — А-а-а, – надтреснутым ни мужским ни женским голосом защипело существо и изогнулось вопросительным знаком – Ники-и-ита... — ... Мавр? – неуверенно предположил Хрущёв, вспомнив высунувшуюся из трубки руку в белой перчатке в квартире Авирама. — Запомнил. Память у тебя хорошая. Существо похлопало одной из своих ладоней смущенного страхом Хрущёва по голове и запричитало высоким капризным фальцетом: — Твоё счастье, что у тебя есть сейчас очень хорошая защита. Мои руки хотели бы разорвать тебя – ошибку времени и природы! — Вы договорились о встрече? – ласково перебил существо странный высокий человек. — Да. Вас ждут. Существо нажало на одну из кнопок большой панели перед собой. В воздухе образовалась вертикальная щель, как будто отдёрнутая штора. Мавр сделал вид, что пришедшие не более, чем надоедливые мухи, и отвернулся к своим датчикам. — Иов, Иов, Иов... – еле слышно забормотал он и начал поворачивать какие-то рычажки. Первым в открывшийся "дыре" бесшумно скрылся проводник. Никита с Женей подошли к странному "входу", генсек в нерешительности остановился. – Женя, что это? – тихо прошептал Никита, чтобы Мавр их не услышал. Профессор хотел что-то сказать, но передумал. Он сделал странный жест пальцами, приглашая войти первым. Никита поджал губы и нахмурил брови. Он взглянул на рыжего человека и шагнул во внутрь. Повязка вовремя снова закрыла его глаза. От увиденного у Никиты Сергеевича пошла кругом голова, и поверхность под ногами начала закручиваться в воронку – это явно не то, что должен был видеть простой смертный советский человек. Вокруг загудели несколько десятков музыкальных голосов, они разошлись звонким необычным эхо. По звукам стало понятно, что помещение – если это, кончено, было помещение – было очень большим. Сквозь повязку пробивался яркий свет. Никита Сергеевич почувствовал волосяным покровом на левой тыльной стороне ладони еле ощутимое скольжение профессорских брюк. Вмиг голоса притихли и перешли на шепот. – Эй, профессор, – тихо обратился Хрущёв к теплоте у право плеча, – опиши обстановку. Теплота не ответила. Никита и не особо надеялся на ответ. Хотя полное молчание профессора его насторожило. – Иов! – отозвался громкий голос где-то впереди. Хрущёв вытянул губы в эмоции лёгкого удивления – голос был женским. – Профессор, – снова заговорил шёпотом Никита, всё также не надеясь на ответ, – что за баба? Голоса впереди загудели эхом названого имени. Они гудели со всех сторон, будто бы помещение было спроэктировано в форме полумесяца. До Никиты Сергеевича доносились обрывки фраз, но как бы он не напрягал слух, он не мог понять суть разговора. – Рады видеть тебя, Иов! – продолжал неизвестный женский голос. – Что же привело тебя сюда, в родной дом? Тоска? Голоса зашуршали в снисходительных ухмылках. – Профессор... – Я привёл к тебе того, кто нарушил баланс пространственно-временного континума, – перебил Хрущёва громогласный голос их проводника, подобный иерехонской трубе. Наступила тишина. Затем нежный звон, отозвавшийся эхом по всему помещению. Никита услышал собственное рваное дыхание. В ушах зазвенело, в глаза бил недвижимый желтоватый свет. – Иди вперёд, – у самого уха раздался густой оперный баритон. Хрущёв от неожиданности дёрнулся и задел плечем Евгения Митрофановича. Голос добавил: – 10 шагов. Никита Сергеевич почувствовал легкий толчок в спину. Он вдохнул воздух в легкие и начал отмеривать положенное количество шагов. Ещё никогда он так не любил ходить, как сейчас, когда каждый шаг выглядел нарочито глупым, а от чувства себя на арене перед зрителями вестибулярный аппарат неожиданно начал барахлить, и тело пошатовалось. Как только мужчина отсчитал в уме «десять», звон вмиг исчез. Вместе с ним исчезли все те, кто смотрел на него – Никита это почувствовал. Вдруг он услышал пение весенниэ птиц. Что-то приятно холодное ощутилось под босыми стопами. Хрущёв пошевелил пальцами. «Трава!» Он поднял руку, чтобы сдвинуть повязку с глаз, но чья-то мягкая ладонь обхватила его запястье. Никита Сергеевич замер. Небольшая мягкая ладонь, длинные пальцы. «Женская!» – Не стоит. Твой мозг не создан, чтобы понять это. Голос был тот же, что обращался к ним несколько минут назад. – Э-э... я... – Симфонир. Я – Симфонир. Женская рука настойчиво опустила вниз мужскую кисть, но не разжала хват. Никита одновременно испугался и смутился. Его мимика приняла защитную реакцию и стала безучастно-отбитой. Повисла тишина. Хрущёв почувствовал, как к щекам приливает кровь. – У тебя есть месяц, чтобы отыскать Авирама. – Месяц?! – выпалил Хрущёв, позабыв об этикете. – Да где ж я его смогу найти? Он же прыгнул в небытие! – Ты нарушил ход времени. Возврати его. – Но как?! Хочу заметить, что в этом виноват не я, а Лаврентий! – Месяц, иначе ты и твои друзья погибнут. – Это бесчеловеческие условия! – запротестовал Хрущёв, размахивая руками. Совсем позабыв, что женские пальцы всё так же были обвиты вокруг его запястья. – Ну вы же эти... как вас там? Хранители? Я в вашу юрисдикцию не лезу, но сдается мне, что именно вы должны отвечать за порядок во времени! Он повелительно ткнул в собеседницу пальцем. Мышечная память вспомнила прежние генсековские привычки. Вдруг пальцы, обхватывающие запястья, разжались, и через мгновение ладонь проскользнула под свитер и полностью лягла на выпуклость солнечного сплетения. У мужчины вспыхнули уши – он очень давно не ощущал подобных женских прикосновений. Впрочем, через мгновение двоякое мужское смущение сменилось шипением от боли – внутри груди что-то выворачивалось. Какой-то тупой твёрдый предмет спиралевидно утыкался изнутри в то место, куда была приложена женская ладонь. Хрущёв отпрянул на шаг и схватился пальцами за грудь в недоумении. – Что это!? Он ощутил возникающий под пальцами бугорок. Кожа вокруг него будто отвердела и потрескалась, как древесина старого пня. Боль утихла. Хрущёв с некоторой брезгливостью ощупывал чёрное "нечто" на собственном теле. Он тревожно сжимал лёгкие, пытаясь внутренними органами ощутить что-то внутри себя. Его уже начало пробирать холодом о мысли про поразившего внутренности паразита, но женский голос вдруг продолжил: – «Чёрная роза». С каждым днём она будет всё больше разрастаться до тех пор, пока чернота не поглотит всё твоё тело. Когда оно дойдет сюда, – темечко ощутило подушечки пальцев, – она поглотит мозг, и ты умрёшь. – Умру?! – Пока не найдешь Авирама. У чёрной розы, как и у тебя, ровно месяц, – ровным надтреснутым тоном продолжала Симфонир. – А, вместе с тем, конец любому живому существу, с которым ты взаимодействовал за последние месяцы, с начала момента первого шага на «Безымянную» улицу. Тобою запущена череда самоликвидирующихся процессов, и ты – самый основной процесс, который первый будет подвержен утилизации. Вместе с тем все воспоминания и события с тобой будут перенесены в дубликат и переделаны. Придется переместить столетие в альтернативное пространство, чтобы время подстроилось под такую грандиозную перестройку, согласно всем объемам вытертой памяти о ликвидированных элементах. – Что!?.... Нет, ну... а как Авирам может помочь предотварить это!? – Он не поможет. Помогу я. Авирам – благодарность за спасение твоей жизни. Дальше я снимаю наблюдение за тобой, больше подобных смертей не предвидется. Тебе останеться только закрыть петлю. – Стой, ты говоришь, что большей подобных.... смертей? Не предвидеться? Чьих? Значит, ты знаешь, что будет дальше? – Да. – Но зачем тогда всё это?! И где Лаврентий!? – отчаянно воскликнул Никита, пытаясь зацепиться хоть за что-то, что могло бы дать ясность словам собеседницы. Мужчина почувствовал толчок пальцами себе в лоб. – Здесь. – Что? Но я не... – Ступай, человек. Твоя судьба в твоих руках. Затрубили трубы и зазвенели камни. Хрущёв начал угрожать что-то в ответ, яростно размахивая руками, не забыв добавить, что никакая женщина не смеет ему тут указывать. Но внезапные звуки заглушили его, и через мгновение какая-то сила мягко толкнула в живот, он полетел назад и тут же приземлился на седалищные мышцы. Звук затих, будто его закрыла плотная штора. Никита Сергеевич почувствовал под ладонями песок. А ещё что-то твёрдое, упирающее в плече. – Можешь снимать повязку, – прозвучал над головой голос Евгения Митрафоновича. Что-то твёдое отдёрнулось от плеча, и Хрущёв упал на локти. Он сдвинул повязку левой рукой и осмотрелся, не спеша вставать. Перед ним растилалось фантастическое зрелище: огромная архитектура где-то далеко и, в то же время, близко. Состоящая из переплетений света, вибраций и солнечных волн. Оно было огромно, его здания плавно сменяли свой визуальный вид, дребежа, будто ранние спецэффекты из советских фильмов 60-ых годов. Никита не смог долго смотреть на то, что никогда бы не смог обьяснить словами, и опустил глаза. Это была песочная горизонтальная коса. Остров или пляж посреди пространства. Он изгибался дугой, от него исходили редкие песочные "рукава". Хрущёв оглянулся. Профессор брёл в противоположную сторону от города по небольшому песочному "рукаву", к краю обрыва. На этом "полуострове" располагался огромный дуб. Евгений Митрофанович шел, ссутулившись, с обвисшими по бокам руками и загребая носками ботинок светлый песок. Хрущёв подпрыгнул и, оказавшись на ногах, поспешил догнать своего товарища. Он что-то возмущенно рассказывал и разбрасывал руками, но профессор слушал его рассеянно, смотря будто сквозь воздух. Никита Сергеевич, вовлеченый собственным несчастьем, не смотрел ему в лицо, а динамично оглядывался по сторонам, чередуя возмущения удивлениями от фантастического пейзажа. Так они прошли тонкий перешеек, ведущий к дубу. Хрущёв с интересом наклонился над песчанным краем, но тут же отдёрнулся, оценив масштабы высоты безразмерной пространственной бездны. — Одним словом, эта бабёнка попутала рамсы, ведь я... — Прыгай, – перебил его профессор, кивнув на большое дупло в туловище дуба на высоте одного метра от земли. — Эта конструкция не внушает мне доверия. — Прыгай ради Бога. Хрущёв посмотрел на него. Вечно сжатый в комок собранности профессор выглядел ужасно уставшим. Его зелёные глаза выглядели потухшими. — Ладно-ладно, не кипятись, – Никита поставил ногу на край дупла заглянул внутрь. Там оказался вибрирующий жёлтым тунелем, ведущий под прямым углом вниз. Он медитативно гудел, пуская вниз кольцами светлые круги вибрирующие круги. Тунель показался мужчине очень знакомым. Его форма и визуальный вид напоминали фиолетовый тунель, который так вовремя спас его от неминуемой гибели от Берии. Он снял ногу с края, уселся на неё ягодицами, закрыл глаза и, запрокинув туловище назад, полетел вниз. Тёплый воздух приятно задувал под одежду. Генеральный секретарь расслабился и вытянулся своим ещё отностельно юным телом без лишних возрастных болей и жировых складок. Он постарался не думать о чёрной непонятной штуке, которая теперь была в его в груди. Старался не забивать голову странным разговором с непонятной женщиной, которая ни с того ни с сего его начала трогать. «Трогать...» – он неожиданно вспомнил единственный приятный момент разговора и сладко заулыбался сам себе, решив отвлечься от и без того сложной ситуации мыслями о другом сюжете их разговора, где не было слов, зато прикосновений... Вскоре в поле зрения Хрущёва попал профессор. Тот падал расслаблено, дав возможность конечностям свободно парить в воздухе. — Эй, профессор, – Никита схватил его за ногу и подтянул к себе, перекрикивая гул, – ты как себя чувствуешь? Рыжий человек медленно открыл глаза: — Нормально. — А если более обширнее? Мужчина попытался что-то сказать в ответ, но сил перекричать свистящий ветер в ушах уже не было. Хрущёв всё понял по его мимике и, похлопав по голени, дал наедине насладиться несколькими мгновениями свободного полёта. Внизу ярко засверкало, мелкие частицы света начали бить в лицо, пока яркая вспышка не заполонила всё пространство вокруг. Вибрация увеличилась в разы, пробегая по каждой клеточке тела, неприятно давя на виски. Вспышка – и свет полностью рассеялся, перед глазами мелькнуло что-то тёмно-синее. Секунда полёта в тишине и грубое соприкосновение тел с вертикальной поверхностью земли. Они оказались на холодной замёрзшей грязи. Разгоряченное после потока воздуха тело медленно остывало, пока окончательно не ощутило пронизывающий холод поздней осени. Первым вскочил Никита. — Вот это едрён-батон дубарь неимоверный! Женя, давай подымайся быстрее, пока в сосульки не превратились. Профессор грузно поднялся с земли. Хрущёв схватил его выше локтя и потащил вперёд. Затем резко остановился, огляделся. Стояла сплошная темнота, только прямоугольники окон светились в два ряда. – Женя, где мы? – суетливым голосом спросил Никита, бессмысленно вертя головой по сторонам. Профессор прищурился – его очки остались дома – и присмотрелся к самому ближайшему светящемуся окну. – Ничерта не вижу... – ответил он, – вперёд, направо, и там дальше уже мой дом. Хрущёв дёрнул его за собой и рысцой посеменил по замёрзшей разрыхленной грязи. В лицо ударил ледяной ветер. – Профессор, надо пробежаться – воспаление лёгких нам ещё не хватало. Он с энтузиазмом разогнался, приятно отметив, что колени не хватает возрастным ревматизмом. Обернулся, но чёрный силуэт Евгения Митрофановича не последовал его примеру и вяло плёлся на 10 шагов позади. Хрущёв раздраженно цокнул языком и  сократил расстояние между ними рысцой. Он оббежал рыжего человека сзади и, уперевшись ладонями в его спину, ускорил темп ходьбы. Впереди показалась хорошо знакомая местность. Между лопатками ощутился жар, пальцы начало скручивать от холода, и Хрущёв засунул их под мышки. Он навалился боком на дверь возле ворот – к его счастью они оказались не заперты. Никита, не дожидаясь хозяина квартиры, влетел на крыльцо и дёрнул ручку входной двери. Он залетел а прихожую с улюлюканьем и шипением, которое обычно происходит, когда замёрзший человек попадает в тепло. Через несколько секунд сзади появился Евгений Митрофанович и сдержано закрыл за собой дверь, будто холод не пробрался под его домашнюю лёгкую одежду. Внутри дома что-то громыхнуло,  навстречу им вылетел Мольштейн и с радостным воплем схватил обоих в охапку. — Родные мои, я уже думал некролог писать! А вы живы, здоровы. Никита! Сто лет будешь жить – а я думал, что и правда копыта откинул! Он поочерёдно потрогал одного и другого за плечи. Затем также поочерёдно поцеловал каждого в лоб. Взгляд его резко переменился, когда он глянул на профессора. — Женя, ты в порядке? Евгений Митрофанович скупо кивнул. Он хотел было отстраниться и пройти в коридор, но его тело вдруг потеряло центр тяжести и накренилось. Изя с Никитой схватили его под рёбра и удержали на ногах. — Женя, Женя! А ну, приятель, – Валентин обеспокоенно взял в свои горячие ладони его серое безучастное лицо, – А ну посмотри на меня. Что-то ты совсем плох, что с тобой такое? Тебе нужно лечь. Давай. Никита, я сам, ты пока иди отогревайся. Мужчина каким-то быстрым плавным движением перекинул через свою шею веснушчатую серую руку, обхватил другой туловище профессора и неспеша повёл его в тёплый профессорский кабинет. Хрущёв прислонил руки к батарее и шмыгнул раскраневшимся мокрым носом. О холодные щиколодки потёрлась мягкая Матильда. Она тёрлась, пока вдруг не укусила за ахиллесово сухожлие и довольно улыбнулась человеческой боли. — Тю ты! – Никита потёр укушеное место. – Вся в хозяина. Иди-иди, лыбится она. Матильда посеменила белыми лапками в коридор, где встретилась с Мольштейном. Он дёрнул её за хвост. – Пошли, воскресший из мертвых. Расскажешь, где были. – Что с ним? – Простая человеческая слабость организма. Нужно поспать. Завтра будет здоров, как слон. Валя сидел за столом, забросив ноги на кровать, на которой по-турецки сидел Никита Сергеевич и в красках описывал увиденное. Художник что-то увлеченно чёркал на листке бумаги, иногда поднимая глаза на рассказчика, и снова заныриваясь в листок бумаги, свёв чёрные густые брови на переносице. Измазанные в пастель пальцы быстро выводили что-то непонятное и удивительное, переливающееся и искрящееся. Чёрный мелок обозначил две маленькие фигурки у нижнего левого края. — Чёрная роза? — Да, вот. Никита задрал свитер. Посередине груди зиял надрыв, от которого в разные стороны отходили маленькие короткие чёрные струйки по груди. Изя притронулся кончиками пальцев к твёрдой чёрной материи. Резко отдёрнул руку и, перевернув страницу, быстро начал чёркать чёрным карандашем. —... Значит у нас есть время целый месяц. За месяц можно и раком до Киева дойти. Зацепок у нас нет? — Ни малейших. — Но мы не унываем. Ведь так? – Мольштейн выглянул из-за листа, грозно сверкнув глазами. – Ведь так, я спрашиваю? — Конечно, – улыбнулся Хрущёв, отвёв потухшие глаза. – Никогда. — Мой мальчик, – выдал смешок художник, захлопнул блокнот и потрепал генерального секретаря по волосам. Он глянул на наручные часы. — Осовобождай помещение, мой родной. Я хочу предаться интимному одиночеству и повитать в эмпиреях. Завтра что-нибудь придумаем, держи хвост автоматом.