[remember what we're fighting for]

С момента «стычки» с Цзян Чэном дни полетели ещё быстрее. Ванцзи втягивается в будничный круговорот событий. Каждое утро всегда было одинаковым. Ванцзи просыпался, умывался, чистил зубы истолчённым порошком из рогов, копыт и ракушек (к чему поначалу привыкнуть было нелегко, особенно после того, как до него дошла информация о составе зубного порошка), расчёсывал волосы, окуная зубцы гребня в баночку с маслом (подарок Вэй Усяня на день рождения, он приобрёл его в одной из лавок Цайи со словами, что за такими прекрасными волосами нужен должный уход), заворачивался в четыре слоя форменных одеяний, повязывал ленту строго на один указательный палец выше бровей. Завтракал, иногда с Лань Сичэнем, который справлялся о его успехах и «молодом господине Вэе». Лань Сичэнь сильно не любопытствовал, по крайней мере, вслух. Ванцзи потому особо и не распространялся. Да, мы с Вэй Ином проводим вечера вместе. Да, он помогает мне с тренировками. Да, я буду участвовать в турнире, предложенном дядей. Да, я к этому готов и не подведу, сюнчжан. Время до обеда Ванцзи посвящал изучению литературы. Он уже более-менее усвоил финансовую структуру этого мира (вылазка в Цайи с Вэй Усянем кончилась тем, что Ванцзи не знал, что сколько стоит, а потому отдал кошелёк на откуп в чужие руки), кое-что допёр о политических связях из строго ведущихся летописей, приблизительно представлял, как устроена экономика орденов. А ещё здесь, как оказалось, существовала такая фигура, как император. Имперская династия около века назад заключила договор о невмешательстве с предками нынешних великих орденов. Произошло это после того, как тогдашний император возомнил себя истинным сыном Небес, потомком Лазурного дракона, и издал особый указ, гласящий, что с нынешних времён все ордена подчиняются непосредственно ему, а также каждый орден должен пополнить императорскую сокровищницу. Но ладно бы это — ещё он возжелал супругу главы Цишань Вэнь, бабку Вэнь Жоханя. Ордена не постеснялись высказать свой протест, император объявил заклинателей изменниками и пошёл на них войной. Всё кончилось предсказуемо: дюжина пехотинцев не могла справиться с одним мастером клинка Цинхэ Не, две дюжины лучников оказались бесполезны против барьеров Ланьлин Цзинь, а конница выходила из строя, встретившись с сонными мелодиями Гусу Лань. Бяньлян, столица империи, для подобной войны расположена была территориально невыгодно. Граничила столица на юго-западе с Юньмэном, на западе — с Цишанем, на востоке — с Гусу, на северо-востоке — с Ланьлином и Цинхэ*. Ванцзи, читая летопись тех времён, не переставал посмеиваться. Тот император был глуп, раз решил, что при таком тесном соседством со всеми великими орденами сумеет усидеть на двух стульях. Ордена отстояли свою честь и автономность, императора обезглавили в сражении, а сын его, настроенный более мирно, тут же от заклинателей откупился. Так императорский двор оставили в покое. Сейчас императорская династия живёт себе тихо-мирно в своей столице и носа оттуда не кажет. Итак, после обеда Ванцзи тренировался в одиночестве, в большинстве своём, оттачивая музыкальные техники. Тело будто действительно вспоминало всё самостоятельно, что было только плюсом. Когда у Вэй Усяня заканчивались занятия, он неизменно находил Ванцзи, где бы тот ни находился. В беседке с видом на горные ручьи, у пещер для уединённых медитаций, в цзинши, библиотеке, под излюбленным магнолиевым деревом. Они дурачились (то есть, дурачился Вэй Усянь), обсуждали прошедший день (новые теории Вэй Усяня, родившиеся после очередной стычки с Лань Цижэнем), скрещивали мечи в дуэли, чтобы к турниру Ванцзи показал себя достойно. Сегодня Ванцзи стоит рядом с Лань Сичэнем — плечом к плечу. Наблюдает, как младшие адепты помогают отделу снабжения выстраивать трибуны. Изначально никаких трибун никто не предусматривал, но. Кто-то из приглашённых адептов проболтался в письме домой об этом грёбанном турнире, и внезапно всё привело к тому, что сам собою организовался блядский «родительский день». Ну, естественно, главы орденов и просто влиятельные дядьки захотели взглянуть на своих отпрысков да подглядеть, чему и как их тут учат. Ванцзи этот фарс возмущает, но он смиренно держит язык за зубами и лишь злобно исподлобья зыркает на каждого «подозреваемого» приглашённого адепта. Кроме Вэй Усяня — тому Ванцзи сразу сознался, что ему всё это не нравится, и Вэй Усянь заверил: это не он. И не Цзян Чэн. Ванцзи ставит на то, что это кто-то из Цзиней. Кто, кроме Цзинь Гуаншаня мог скооперироваться с другими орденами и втиснуться в размеренный быт Гусу Лань? Хвастливый сукин сын. Так как дни сменяли друг друга с удивительной быстротой, начало турнира замаячило уже на следующем рассвете. Ванцзи проводит день в мандраже. Что, если он не одолеет Цзян Чэна? Или выронит Бичэнь из рук? Или пройдёт мимо раздухаренной высокородной дамы и расчихается? Вэй Усянь это видит, поэтому болтает с двойным усердием, постоянно одёргивает его от тревожных мыслей, старается поддержать всячески — как умел. Было легче, да, но ненамного. Ванцзи стыдно за себя — разводит сопли как девчонка. Ещё бы повсхлипывал и вернулся к дурной привычке ногти грызть! — Лань Чжань, да не случится ничего страшного! А если и случится — я тебя прикрою! — пытается воззвать к голосу разума Вэй Усянь, а Ванцзи вздрагивает вдруг всем телом. Чует, как кровь к глазам приливает. Говорит: — Нет. Что бы ни произошло — мою вину ты на себя не возьмёшь. Не смей. Вэй Усянь смотрит как-то странно (на самом деле не беспочвенно), но Ванцзи не заостряет на этом внимание. Вместо этого он поудобнее перехватывает Бичэнь и выплёскивает скопившееся раздражение в бою. Вэй Усянь отражает очередной удар с грациозностью, при этом умудряясь каким-то неведомым образом оставаться игривым. Ванцзи атакует бездумно, где-то на подкорках сознания осознав степень своей некомпетентности. Грубые и рубящие удары — ни черта не стиль фехтования Гусу Лань, который он завтра должен будет представить. Вэй Усянь подкалывает его этим в очередной раз, но Ванцзи несгибаем — раз уж решил махать мечом аки топором — так и будет, пока кто-то из них двоих не окажется проигравшим. Поначалу безоговорочно в счёте вёл Вэй Усянь. Только последнюю неделю Ванцзи понемногу стал его догонять, но не всегда победа даётся ему легко — и тем более честно. Вчера, например, он хлопнул ладонью по стволу дерева, под которое загнал его Вэй Усянь, из-под руки брызгами разлетелись древесные щепки, сам Ванцзи благополучно избежал царапин и заноз, пригнувшись, а вот Вэй Усянь от неожиданности замешкался и лицо изранил, и одёжки попортил. Сегодня Ванцзи пытается победить физической силой. …давние слова Вэй Усяня о том, что он-то в отличие от Ванцзи совсем не гений, укоренились в Ванцзи. На проверку он действительно оказался сильнее, контролировал ци лучше и быстро «вспоминал». Тогда как Вэй Усянь компенсировал свои недостатки ловкостью и изворотливым умом. Да, его золотое ядро было сильным, но меридианы — узкими и неразвитыми, подчиняться никак не хотели, сколько бы Вэй Усянь ни наполнял их сторонней энергией при медитациях. Они медитировали вместе несколько раз — единожды под клёнами и дважды в цзинши. Благодаря Лань Сичэню Ванцзи мог уже своей ци проникать в чужие энергетические каналы, было то одним из первых занятий по контролю ци. Ванцзи нужно было направлять собственную ци «на разведку», при этом не повредив духовное состояние другого человека. В заклинательских реалиях контроль ци входит в одно из шести искусств. Пришедшие из эпохи Чжоу учения о том, какими навыками должен обладать высокородный господин, менялись под напором потребностей стремительно продвигающегося вперёд мира. Например, «управление колесницами» было вычеркнуто ещё три века назад, потому как заклинателю сподручнее управлять мечом, а упоминания колесниц вообще он встретил в последний раз в потрёпанной книжонке двухсот пятидесятилетней давности. И вместо «управления колесницами» шестым искусством стала простая верховая езда. «Счётные навыки» плавно перекочевали в раздел «грамоты», как устной, так и письменной. В освободившееся место втиснулось «знание основ человеческого тела» или как-то так. То есть — первая помощь, контроль и управление ци (для заклинателей), во всех аспектах — полезные навыки. Хорош бы был современный заклинатель, не умеющий зафиксировать перелом, найти лечебную траву в лесу или смирить чужую ци при искажении! Но ордена (великие, по крайней мере, на примере Юньмэн Цзян и Гусу Лань) в разной степени уделяют внимание некоторым из шести искусств. Так, например, в Юньмэн Цзян обучение пониманию музыки весьма посредственное, тогда как в Гусу Лань стрельба из лука является наименее приоритетной. Но Ванцзи, как и Лань Сичэнь — особенные мальчики, талантливые красавчики-нефриты, и требования, как и ожидания, к ним завышены вдвойне, а то и втройне. И, помимо шести искусств, дядя озаботился тем, чтобы привить им некоторые свободные искусства. — Лань Чжань, — жалобно стенает Вэй Усянь, — давай на сегодня закончим? И правда. Что-то он разошёлся. Не заметив, как разгромил тренировочную площадку и заставил Вэй Усяня напряжённо пыхтеть, Ванцзи слишком озадачил себя сторонними мыслями. — Прости, — произносит он и делает шагов пять назад. Бичэнь, до этого радостно позвякивающий в его руках, с недовольством возвращается в ножны. Вэй Усянь подходит к нему после того, как проворачивает с Суйбянем то же, кладёт руки на плечи. Улыбается открыто — теперь наедине Вэй Усянь в улыбках с ним откровенен — и говорит: — У нас всё получится. Уверен, в финальный раунд выйдем я да ты, вот там-то и посмотрим, кто кого!

***

Дядя недоволен — в последнее время Ванцзи улавливает это всё чаще и чаще. Потому что первые два выпавших сражения на долю Ванцзи тот не растягивает. И — конечно — использует не только техники Гусу Лань. Он то опускается до подсечки, то бьёт навершием меча по запястью неумелого противника, разоружая его спустя с десяток секунд после начала боя. Никакого изящества — лишь клятое доминирование. Ванцзи не знает, откуда это в нём. Он просто видит, что отчего-то сильнее хвалёных наследников орденов средней руки, ощущает — нет смысла тянуть, строя из себя незыблемую твердыню. Раздаются вялые аплодисменты, на их фоне звонкие похлопывания из-под ладоней Вэй Усяня кажутся почти оглушающими. Ванцзи возвращается на трибуны в окружение других адептов Гусу Лань, перехватывает взгляд Вэй Усяня — тот подмигивает и поднимает большие пальцы вверх. Теплеет. Этому жесту, выражающему одобрение, его научил Ванцзи. Ванцзи читает по губам «мо-ло-дец», сам невольно улыбается краешком губ. Тем временем распорядитель вызывает новых дуэлянтов на площадку. Ванцзи не смотрит на них — смотрит на Вэй Усяня, сидящего под небольшим навесом вместе с Цзян Чэном. Они вполголоса переговариваются, только вот Вэй Усянь тоже смотрит на Ванцзи — до сих пор. Из Юньмэн Цзян на турнир приехала лишь мадам Юй, без какого-либо сопровождения. — А ты всё рисуешься? — улавливает звенящий напряжением голос мадам Юй Ванцзи после того, как Вэй Усянь с лёгкостью побеждает кого-то из свиты Цзинь Цзысюаня. Ванцзи надеется лишь, что Вэй Усяню не выпадет честь сразиться с самим Цзинь Цзысюанем или, что хуже гораздо, с Цзян Чэном. Это было бы накладно: Цзинь Цзысюань — жених Цзян Яньли, и мадам Юй не устроит победа над ним, ведь в условиях не особо желанной многими помолвки, отношения между «наречёнными» под «тлетворным» влиянием Вэй Усяня ухудшатся еще больше. С Цзян Чэном дела обстоят даже хуже… Но вот его имя оглашают, Цзян Чэн поднимается и разворачивает плечи лёгкой высокомерной чертой, Ванцзи слышит и «Су Шэ, Гусу Лань» и недоумевает — Су Шэ-то что здесь забыл? На выражении лица Цзян Чэна написана та же мысль. Су Шэ откровенно слаб в управлении мечом — это пока, конечно, однако сейчас проигрыш нехило ударит по и без того уязвлённому самолюбию трусливой падали. Лишь в будущем, почти двадцать лет спустя, Су Шэ подтянет свои навыки. Не настолько, чтобы в честной схватке сравниться с Лань Ванцзи, но… Ванцзи выходит ещё несколько раз, вновь не обходясь с соперниками должным образом. Нет, он соблюдает правила: поклон до, поклон после. Но в том, как он вырывает победу, нет ничего красивого или утончённого. Ох, определённо, дядя будет в ярости. Вэй Усянь выходит тоже — с добрых две минуты кружит вокруг трясущегося, обхватившего рукоять сабли двумя руками Не Хуайсана, потом начисто уделывает «массовку», самый длительный его бой — против Шэнь Минхуэя, Ванцзи знает — из-за их тренировок Вэй Усянь стал более выносливым, но всё равно тревожится, не покинут ли его силы раньше времени. Цзинь Цзысюань в итоге проигрывает Цзян Чэну. Но, откровенно говоря, Ванцзи думает, что они оба были так себе. Цзинь Цзысюань слишком полагается на свой меч, а Цзян Чэн оставляет кучу прорех в обороне. Куда ни ткни — решето. Небеса услышали судорожные молитвы. Цзян Чэн не будет биться с Вэй Усянем. С Вэй Усянем будет биться сам Ванцзи. Четыреждыблядская ярость! Как никогда Ванцзи понимает этот тупой мем, ему тоже хочется опрокинуть стол, и лучше бы, если бы на нем был дорогущий ноут — иначе это не выразит всю гамму его противоречивых чувств. — Лань Чжань, мы встретились раньше, — Вэй Усянь посмеивается, — ты уж не обессудь, если в список моих побед добавится ещё одна. — М-м, — отвечает Ванцзи. Они кланяются. Начинают по звону колокола. И — это восхитительно. Они под сотнями глаз, но их Ванцзи не чувствует вовсе. Они будто бы остаются наедине и, раздражавший доселе, шум размывается фоновым пятном. Ванцзи воодушевлён почему-то. Бичэнь выскакивает из ножен сам после короткой ручной печати. Вэй Усянь же силы экономит и Суйбянем удар встречает достойно. Сосредоточиться на бое не выходит — лишь на Вэй Усяне. Его излом губ — вызывающая ухмылка, с хитринкой прищуренные глаза, взвивающаяся от каждого плавного шага алая лента, кончиками, как крылатыми змеями, стремящаяся к небесам. Пурпур ученических одежд Юньмэн Цзян — совсем не к лицу, нужно развернуть Вэй Усяня из них, как выскобленную из обёртки конфету, оставить на белой подложке — в белой нательной рубахе. Белый, да. Вэй Усяню пойдёт белый — на контрасте с отливающими сверкающей голубизной чернильными волосами. И руки — стянуть. Желательно лобной лентой. Ванцзи не знает, его ли это мысли, или внезапные мысли грёбанного дейтерагониста, что пылал порочными чувствами к Вэй Усяню примерно с этой же поры (но они, кажется, не в игре, а Лань Ванцзи, кажется, мёртв). Но постойте — Ванцзи не проводит чёткую грань между двумя своими личностями — Ван Ибо и Лань Ванцзи, потому что… потому что?.. Они — один и тот же человек, разве нет? Они одинаково, до безрассудства, влюблены в Вэй Усяня, и одинаково, до смешного, готовы пожертвовать всей своей судьбой ему во благо. С сегодняшнего дня нет ни «Ван Ибо», ни «Лань Ванцзи» — решает он. Есть только человек, что согнётся в три погибели пред ногами Вэй Усяня, станет ступенью — вверх — и позволит запятнать отпечатку ступни одежды, вытканные из морской пены. Откуда такое самопожертвование — Ванцзи плевать. Просто, блядь, окажитесь на его месте — узрите, как великолепен в танце клинка Вэй Усянь, как меняется игривость на жажду одолеть, как пылится от неизбежного столкновения пурпур верхней мантии, как чернится нежно-белая подкладка. Как уходит из движений ленная нега, придающая Вэй Усяню беззаботный стиль. Как он берётся за дело всерьёз, понимая, что всё — по-настоящему и они не просто сражаются в дуэли, на турнире, в Облачных Глубинах перед собственными старшими и незнакомцами. Лишь бы не кончить, — стонет про себя Ванцзи, уходя из-под скользящего удара двойным полушагом. Он парирует — скрипит взбудораженно сталь, — ныряет вниз и резко поднимается — вправо, перебросив Бичэнь в левую руку, чтобы плашмя ударить по предплечью. Вэй Усянь предугадывает, отклоняется назад, по диагонали, вскинув ведущую руку для рубящего элемента сверху вниз, Ванцзи же пылает внутри, в нём — жар, на висках — пот, он видит это — а ещё закольцованную бесконечность — в глазах напротив. Вэй Усянь облизывает губы — юркий язычок показывается только на одно мгновение, спустя которое Ванцзи окончательно понимает. Пропал. Он, блядь, пропал. Резкий разворот с опорой на правую ногу — видит, что у Вэй Усяня перехватывает дыхание. Да, милый, эти многослойные и лёгкие, как пёрышко, одежды Гусу Лань для того и предназначены — эффектно взмывать парусами, ослепляя. Только не сравнятся в этом они с тобой — ты слепишь во сто крат сильнее. Белозубой улыбкой — до искр в глазах, эфемерным смехом — не объять, не запечатлеть, волною шёлковых волос — до судороги в пальцах хочется коснуться. Звон, ещё и ещё, — никогда ещё Бичэнь не казался таким лёгким в этом хвате, никогда ещё не звенел он с таким восторгом. Суйбянь вторит ему — чуть-чуть, немного и Ванцзи услышит, как стонут любовной страстью их мечи. Но хотелось бы слышать стоны хозяев — обоюдных и, желательно, в более уединённом месте. Вэй Усянь вдруг вспыхивает озорством, уходя из-под колющего в плечо удара, тянет руку к чему-то, что на периферии мелькнуло снежным полукругом, а Ванцзи думает — пусть. Я — не он, он — не я, сейчас меня это не остановит, как ни старайся. Я не расплачусь и не сбегу. Цепкая рука хватается за кончик лобной ленты и тянет, Ванцзи чувствует, как мягкий шёлк скользит по лбу змеёю, но — не мешкает, успевает метнуться, ладонь вокруг чужого запястья обернуть, чуть вывернуть, сложить печать, чтобы Бичэнь и без него с Суйбянем вновь встретился, а после — освободившейся от меча рукой за плечо вгрызается и наваливается на Вэй Усяня всем корпусом, разворачивая его к себе спиною. Они — на земле, в поднявшихся клубах пыли, Вэй Усянь — лицом в стоптанный чуть ли не до бетона песок, хохочет и от каждого вырывающегося из груди порыва бьётся плечами и подбородком оземь. Ванцзи выпускает заломленную за спину Вэй Усяня руку, поднимается, стряхивая с колен песчинки. Подзывает Бичэнь, а Вэй Усянь не поднимается — освободившийся — переворачивается лишь, чтобы глаза в глаза взглянуть. В пальцы его всё ещё впутан край лобной ленты, вмиг посеревшей. Ванцзи оглох — но как-то избирательно — и не слышит гневного окрика дяди. И даже взволнованного гласа брата. И странного ропота толпы. Ванцзи говорит: — Ты меня обесчестил, — и кивает на свою ленту. — Теперь ты обязан на мне жениться. В тоне его ни грамма юмора, лишь глаза немного шалят, но отчего-то Вэй Усянь вновь заливается хохотом. Жмурится — за плечом Ванцзи яркое мартовское солнце — и изворачивается в смехе своём полубезумном. Ванцзи кто-то трогает за плечо, а Вэй Усянь, пару раз хлопнув глазами, отвечает: — Да, Лань Чжань, — тянется навстречу. — Да, да, Лань Чжань, тысячу раз да!

***

Дальнейшие события Ванцзи запомнил плохо. Просто вымылось как-то из восприятия и то, что он, вообще-то, хотел извалять Цзян Чэна в грязи, и что по регламенту бой не закончен — пока они не встанут и не отвесят формальные поклоны, и что так-то Ванцзи, как победитель, по хер знает как составленной турнирной сетке должен остаться и продолжить череду побед. Но. Но вместо этого Ванцзи говорит брату и распорядителю, что после того, как Вэй Усянь сорвал ленту, ему нужно прийти в себя, и сбегает. Вэй Усянь сбегает вместе с ним, озорно показав язык Цзян Чэну и виновато склонив голову перед мадам Юй. Лань Сичэнь следует за ними. Мельком, полуобернувшись, Ванцзи видит — они в руины разгромили тренировочную площадку так, что адептам Ланьлин Цзинь пришлось показать на практике, насколько они в действительности искусны в возведении барьеров. А ещё видит стоящего за трибуной лицо дяди. Иссиня-пунцовое. Дядя, кажется, хрипит от бессилия. Но перед посторонними с места сорваться не может. Ха. Ха-ха. Что ж. Ванцзи казалось, они бились целый век — по факту минуло лишь десять минут или около того. Вэй Усянь измученный, просит глоток воды — Лань Сичэнь провожает их до цзинши. — Ванцзи, — мягким, успокаивающим голосом зовёт тот. — Не сердись на молодого господина Вэя. В первый раз брат не так его понял! — Не буду. Я счастлив. — О. — М-м. Вэй Усянь тем временем подслушивает, спрашивает: — Чего это Лань Чжань должен на меня сердиться? Я же не всерьёз его «опорочил»! Едва удерживается Ванцзи от того, чтобы глаза не закатить — тоже излюбленная его привычка, с которой вскорости пришлось распрощаться. — Молодой господин Вэй, знаете ли вы, что символизирует лобная лента клана Лань? — участливо интересуется Лань Сичэнь, пряча бледно-розовые кисти в широких рукавах. — Нет, знаю только, что Лань Чжань не разрешает её обычно трогать. А что?.. — Сюнчжан, — обращается к Лань Сичэню Ванцзи с укоризной. — Позволь мне. Они почти у порога цзинши и Лань Сичэнь только кивает, разворачивается и возвращается на тренировочную площадку, напоследок украдкой бросив Ванцзи смешливый взгляд из-за плеча. Ванцзи, наконец-то закрыв за собой двери, — он дома, боже — расслабляется. Ох, ты ж ёбаный нахуй, что же он наделал? Кто же его за язык-то тянул? И — прямо у всех на обозрении. Вэй Усяню-то простительно — он попривык к тому, что его не воспринимают всерьёз. А слово «Лань Ванцзи» тут — на вес золота. — Лань Чжань, — тянет за рукав Вэй Усянь. — Я что-то… не так сделал? Тянуть кота за хвост Ванцзи не стал. Потому и говорит: — Лобная лента — особый символ для членов клана Лань. Её дозволено касаться лишь семье. И супругам, — и сминает свою лобную ленту в кулаке. Даже не заметил, что подхватил её перед тем, как скрыться от недовольных и непонятливых придурков. — Никому боле. Вэй Усянь ахает и… снова смеётся, засранец! Да так, что брызнули из глаз слезы, а нос подозрительно покраснел. — П-прости, Лань Чжань, что же с тобой будет! — видит он, что Ванцзи не зол ни капли, только отчуждён слегка, потому и заливается вот, дурная головушка. — Со мной? — переспрашивает Ванцзи. — С тобой. Резко замолкает Вэй Усянь и безропотно позволяет Ванцзи взять себя за ладонь — Ванцзи слегка шалит, примяв холмик под большим пальцем Вэй Усяня — и, чуть обождав, набрасывает сложенную пополам ленту на предплечье, просовывает её концы через получившуюся петлю. Обматывает, завязывает. Говорит: — Отныне моё сердце всегда с тобой. Ванцзи знает, что ленту — не отдают. Лишь снимают в присутствии близких, чтобы «отпустить» себя, сорвать сдержанность с лица, выглянуть из-за фасада, возведённого кирпичиками правил. Но сейчас он хочет, чтобы его лента была с Вэй Усянем. Чтобы каждая псина на этой грешной земле знала, кому тот принадлежит. …но чувство собственничества Ванцзи душит в зачатке. Пытается смирить возбуждение, потому что до сих пор — стоит, и лишь бы не заметил… Помявшись немного, он добавляет: — Тебя это… ни к чему не обязывает. Меня. — Лань Чжань, дорогой мой, цветок мой подснежный, ветерок осенний да заснеженная равнина, — лепечет Вэй Усянь, прильнув к нему вдруг. Продолжает — в шею выдыхая: — с чего вдруг… зачем же ты так… я же не тот, кто достоин тебя, сияющего и благородного, статного молодого господина, прекрасного как тысячелетний лотос, ты… — Ш-ш, — просит прекратить Ванцзи. Изо всех старается обуздать хлынувшую с новыми силами в пах кровь. Но обнимает в ответ осторожно. — Не ты ли хотел стать мне родственной душою? Делить со мной жизненные тяготы? Я выбор свой сделал. Неважно мне, кем решишь ты мне стать — и станешь ли. Отныне — и навеки. Смешливые слезы Вэй Усяня превращаются в счастливые. И Вэй Усянь продолжает плакать — но по-тихому, и с какой-то… ноткой грусти? — Вы же, из Гусу Лань, все до одури прямолинейные и упёртые, да? — М-м. — И ты не отступишься? — Мн. — Ой, дурак. — М-м. Дурак.

***

Вполне закономерно, что после Ванцзи определяют наказание. В этот раз — хвала небожителям — не дисциплинарный кнут. Всего лишь двести палок по спине и рукам — за преждевременный уход с турнира и вызывающее поведение. И ещё сотня сверху — за ненадлежащий внешний вид. Дядя говорит: — За каждый день, что появишься на людях без ленты, будешь получать сотню ударов. Ванцзи не противится. Он уже успел оценить по достоинству и холодные источники, и скорость регенерации. Не увидев должного раболепия на его лице, дядя добавляет: — Два часа на коленях перед Стеной Послушания. Вэй Усянь не получает наказания, Ванцзи и Сичэнь в два голоса убедили дядю, что как проигравший Вэй Усянь имел полное право покинуть тренировочную площадку. А что он делал дальше — ничего предосудительного вообще-то. Но Вэй Усянь наказывает себя сам и сидит вместе с Ванцзи перед Стеной Послушания все два часа. Умоляет ленту забрать — но, как он успел и заметить, и вслух выразить — до одури упёртые они, эти Лани. Пока они сидят — приходит Цзян Чэн. Смотрит куда угодно, но не в глаза. Выдавливает из себя какие-то дурацкие извинения — и за что только? — и говорит, что мать его, мадам Юй, решила задержаться в Облачных Глубинах до завтрашнего дня. Поговорить с ним, Ванцзи, хочет. Ванцзи слабо себе представляет, как сложится их разговор. Вэй Усянь странно притихает, бедра потирает. Взгляд становится у него бегающим, Ванцзи задумывается: что же он делает с сюжетом?.. Сначала непредвиденный турнир, а теперь последствия разгребать — наказание несвоевременное, разговор с мадам Юй. Мадам Юй — личность в его глазах одиозная и принципиальная. А ещё — не владеющая собственными чувствами, идущая у них на поводу, но если Ванцзи вот вслух чувства выказывает лишь светлые, то она — любые, и в основном те, что сдержать-то сложно. Гневные, штормующие, такие, что электризуют — волосы встают дыбом. — Интересно, что мадам Юй хочет с тобой обсудить, — рассуждает Вэй Усянь, когда Цзян Чэн уходит восвояси, тихо бурча себе под нос бессвязные ругательства. — Возможный союз между Гусу Лань и Юньмэн Цзян, — Ванцзи приподнимает бровь: это-то ясно, как день. Лично его интересует иное. — Но это же… пока рано! Я не хочу… связывать себя такими обязательствами сейчас. Ты же понимаешь, Лань Чжань? — немного растерянности, и так милеет это хрупкое личико. — Я понимаю. Я сказал, что ничего взамен не требую. Буду ждать, — и поджал губы. — Я виноват, прости, Вэй Ин. — За что же?.. — Не сдержал порыв, — и мысленно досчитал до десяти. — Сказанные мною слова были не к месту. Должен лучше владеть собой. — Но я же не против, — Вэй Усянь не может усидеть на месте снова и елозит, ойкая, когда мелкая каменная насыпь впивается в плоть. — Ещё не готов к большему, но с радостью пойду с тобой дальше вместе. Но что всё-таки мадам Юй?.. — Помолвка или дружественный союз. Если когда-нибудь мы решимся дать друг другу клятвы. Супружеские ли, братские — не имеет значения. Клятвы существуют разнообразные. Но заключение их — важный обряд, обязующий вступившие в союз стороны следовать неким правилам. Первое из шести искусств — проведение ритуалов. Вэй Ин хорош во всех искусствах, нет никого, кто смог бы с ним сравниться в любом из них, — Ванцзи прикрывает глаза. Похвала его из его уст не звучит льстиво. Потому что мысли его правдивы. — Я далеко не так хорош как ты, Лань Чжань. Только и умею, что языком чесать… — морщится Вэй Усянь и Ванцзи хочется провести пальцем по каждой проступившей морщинке, разгладить, утешить. — Вэй Ин себя недооценивает. Вэй Ин… Несмотря на то, что стал на путь совершенствования тела и духа столь поздно, уже добился невероятного успеха. Вэй Ин гениален и неукоснительно хорош во всём, за что бы ни брался. Я же — плоть и кровь отца своего, покорный ученик дяди своего, второе лицо клана Лань. Я лишь порождение обстоятельств, тепличный цветок. Вэй Ин — как одуванчик, взошедший в бесплодной мёртвой земле. Яркий и солнечный, сияющий позолотой пыльцы и… У Вэй Усяня загораются щеки лесным пожаром, он тянется вперёд и зажимает обеими ладонями рот Ванцзи. Шипит: — Лань Чжань, ты должен предупреждать, если собираешься говорить такое! У меня же сердце разорвётся!.. А Ванцзи — возвращая десять тысяч поддразниваний одним махом — приоткрывает рот и языком шершаво между пальцами Вэй Усяня слюнявит. И не противно ему, и не задумывается о гигиене даже и всяком таком… Подумаешь, бактерии и грязь — золотое ядро и не с таким справится. — Лань Чжань! — Вэй Усянь хнычет, — бесстыдник! Вот уж не думал Ванцзи, что услышит подобную фразу из уст Вэй Усяня — до чего же он неправильный Лань Ванцзи — но… Зато, в отличие от того, второго, счастливый. На добрые два десятка лет раньше.

***

Дядя вызвал его на серьёзный разговор спустя две недели. Потому сегодняшний вечер пройдёт без Вэй Усяня — в первый раз за два с половиной месяца. Зато с нравоучениями. М-да. Покои дяди во многом схожи с его собственными. Большие просторные комнаты, главная разделена ширмой с незатейливым пейзажем и стаей ласточек в основе композиции. Ванцзи помнится откуда-то, что эту ширму расписывал брат, ещё два года назад. Дядя ни слова не говорит, просто сверлит взглядом, пока разливает по чашкам чай. На столе, помимо чайного набора, вьющая затейливые кольца дыма курильница. По круглым её бокам — журавли и стебли бамбука. Ювелирная работа. Ванцзи сидит прямо, как привык, смотрит — ровно перед собой, не позволяя внутренним переживанием найти воплощение в его внешнем облике. Перед выходом он несколько раз смотрелся в зеркало — нет ли на рукаве или подоле пятнышка, аккуратно ли заправлены одежды — с нужной ли симметрией, не ослабел ли узел пояса сбоку. К поясу Ванцзи ещё прицепил подвеску из розового нефрита, с лиловой кисточкой (матери) вдобавок к пропускному нефритовому жетону (тот простой белый, и обе подвески удивительно гармонично друг с другом сочлись). — Ванцзи, — начинает дядя, когда тишина уже начинает сверлить уши. — Ты должен осознавать свои поступки в полной мере. Ты давно не ребёнок. — Осознаю, — отвечает Ванцзи. — Не отступлюсь. В чём вина моя? — Тебя никто ни в чём не винит, — чеканит дядя и поглаживает бородку, казалось бы, привычным жестом, но видно, что нервно. Его взгляд блуждает, но иногда, всего на пару секунд, останавливается на непривычно обнажённом лбе. — Тогда за что каждый день я получаю своё наказание? — Ванцзи ничто не мешает получать наказание и терпеть его — он мог бы продержаться ещё много лет, но это — отнимает бесценные минуты, если вдруг Вэй Усянь всё же столкнётся лбами с Цзинь Цзысюанем. — За непристойный внешний вид, — дядя раздражён — оно понятно. Ванцзи гнёт свою линию: — Ленту дозволено снимать в присутствии спутника на тропе самосовершенствования, — дядя вскинулся, но Ванцзи действует на опережение: — Я выбрал Вэй Ина, пусть полноценными спутниками мы ещё не стали. Лента — символ сдержанности, но я всегда рядом с Вэй Ином, и — предпочитаю не сдерживаться. Ни одно правило не гласит, что отсутствие лобной ленты у адепта — непристойный внешний вид. Ни одно правило не гласит, что, найдя спутника, адепт обязан носить ленту постоянно. — Вы слишком юны!.. — дядя таки не сдерживается и гремит кулаком по столу. — Я сделал выбор, — цедит Ванцзи. — Госпожа Юй, как представитель ордена Юньмэн Цзян, обсудила со мной возможности заключения союза уже давно. Условились, что по истечении трёх лет мы с Вэй Ином принесём клятвы союза. Либо раньше — если определимся, кем хотим стать друг для друга. Не имеет значения, дядя, что Вэй Ин вам не по душе. Он — не его мать! — Как ты смеешь, Ванцзи! Ванцзи не хочет скандала. Хочет спокойствия. Хочет дарить Вэй Усяню любовь, которую он заслужил. — Вэй Усянь уедет осенью, а ты — останешься! — Я стал старшим адептом в прошлом году, а значит — имею право покидать Облачные Глубины по собственному желанию без оповещения главы ордена, сроком до месяца. Но я уверен, что если подам прошение отцу, он позволит… — Упрямец! — рычит дядя. — Весь в него, что на тебя нашло, Ванцзи?! Этот мальчишка… — Я люблю его, — признается вдруг Ванцзи. Раньше он не озвучивал этого вслух. И даже мысленно — боялся, а тут слова с языка сорвались легко и непринуждённо. Дядя глубоко вдыхает — Ванцзи готовится к очередной тираде, но её нет. Дядя выдыхает и трет виски. — Что за участь — влюбляться раз и навеки, и — в самых неподходящих людей… — произносит он безэмоционально. Но его терзает что-то, пока Ванцзи не опознанное. — Вэй Ин не раз покажет, что достоин. По правде говоря, Ванцзи считает, что это он — не достоин Вэй Ина, — вновь откровенничает Ванцзи и дядя разом смирнеет. Машет рукой. Залпом хлещет подостывший чай. На этом они расходятся. На следующий день Ванцзи не получает наказания.

х х х

[Заметки игрового персонажа «Вэй Усянь»//Заметка №1]

Вэй Ин хранит каждый комплимент, сказанный Лань Чжанем, в небольшой шкатулочке, которую ему всучил Не Хуайсан при встрече в знак надежды на долгую и крепкую дружбу. Вэй Ин по вечерам садится за низкий столик, выгребает с него всё — учебники и пособия, выданные библиотекарем Облачных Глубин, выполненные и не очень задания, миски из-под сухофруктов и арахиса. Берёт чистый лист и облекает в символы, тлеющие на сердце, воспоминания. [Незаконно быть таким очаровательным], — сказал Лань Чжань в день, когда Вэй Ин увидел его в первый раз. Лань Чжань считает его очаровательным. Вот! [Улыбнись. … …Потому что сегодня пасмурно. А я соскучился по солнцу], — а это было в тот день, когда Вэй Ин впервые не опоздал на вечернюю тренировку по стрельбе. Лань Чжаню нравится его улыбка! [Даже дядя в скором времени по достоинству оценит твои способности], — этими словами утешил его Лань Чжань, когда старик Лань впервые заставил Вэй Ина переписывать правила, а всё потому, что он высказал идею, что темной энергией наверняка тоже можно управлять. Вэй Ин не был серьёзен — но старик Лань так разгневался, что швырнул в него свитком с жизнеописанием какого-то такого же занудного старикашки. [Мягкие], — о его волосах, Вэй Ин заснул тогда в библиотеке, пока Лань Чжань конспектировал какую-то книжку про талисманы, и во сне нашёл головой колени Лань Чжаня. Проснулся от коротко перебирающих пряди пальцев. И едва слышимого, мурлыкающего голоса. Вэй Ин сделал вид, что спит и наслаждался лаской — пока не заснул снова. [Нежные, а у меня — мозоли], — когда Лань Чжань перехватил его руку (собирающуюся подёргать за кончик лобной ленты) и помял подушечки пальцев. У Вэй Ина вообще-то тоже есть мозоли, но — на одной руке, на ведущей. А Лань Чжань играет на гуцине, и потому у него действительно ни одной мягкой подушечки не сыскать. …в какой-то день Вэй Ин понял, что комплиментов сегодня оказалось слишком много, но всё равно — вспоминает каждый. И вскоре шкатулка не может вместить все маленькие листочки, на которые Вэй Ин переносил сошедшие с манящих губ ласкающие слух и душу фразы. Шкатулка… просто перестала закрываться до конца. И как-то Цзян Чэн её задел локтем, пока пытался отвесить Вэй Ину пинок, и вывалились листки на пол. Вэй Ин кинулся было скрыть их от зоркого взора Цзян Чэна — но их было так много, так много… С каждым выхваченным словом Цзян Чэн кривился лицом. И — больше и больше походил на мадам Юй, изгибая рот и хмуря брови. Что-то неуловимо менялось. Вот они с Лань Чжанем всего-то стоят на стрельбище и вглядываются в мишени. А вот — сидят у клёнов лицом к лицу и медитируют вместе. Не по отдельности, но рядом. А — вместе, сцепив ладони и гоняя ци друг через друга в едином темпе с единой силой. Это было так… естественно, будто они готовились к этому дню не один десяток лет! Ни у кого из тех, кто практиковал парную медитацию, с первого раза не получалось. У них — получилось. Вэй Ин в какой-то миг почувствовал, что его тело не заканчивается на кончиках пальцев, где-то там — за ладонью Лань Чжаня — есть продолжение. Его тянуло туда, куда текла его ци. Всей душой. В настоящем времени Вэй Ин лежит на постели. В доме, выделенном ордену Юньмэн Цзян. В Облачных Глубинах. И — как обязательный ритуал перед сном — гладит повязанную на предплечье ленту. Глаза его смыкаются, он думает о том, что Лань Чжань уже пару часов как спит. А завтра — они непременно снова встретятся.