of games and heartbreaks

      Ты уходишь рано утром. Ты не знаешь, что еще можно сделать.       Когда ты открываешь глаза, все еще темно. Лиса лежит, прижимаясь грудью к твоей спине, обвив рукой твою талию, и тихо дышит тебе в шею. На мгновение ты позволяешь себе переплести свои пальцы с ее, когда наклоняешься к ней, впитывая каждую деталь от ее запаха до ровного ритма ее груди и того, как она что-то бормочет, когда ты подносишь ее пальцы к своему рту и мягко прижимаешься к ним поцелуем.       Затем ты встаешь с кровати, пытаясь отгородиться от всего этого. Ты должна блокировать это, потому что, если ты этого не сделаешь, ты знаешь, что, вполне возможно, никогда не уйдешь. Она и так уже слишком сильно тебя держит.       Когда ты собираешь свои вещи и пытаешься найти свою куртку, тебе кажется, что что-то застряло у тебя в горле. Твоя грудная клетка напряжена, а мышцы болят, хотя ты ничего не сделала. У тебя в животе тяжелое чувство, от которого ты не можешь избавиться – страх, уязвимость, чувство вины и еще что-то, для чего ты не знаешь подходящего слова, но это результат именно того, что Лиса делает с тобой, что она делает с тобой уже несколько недель. Ты думаешь, что, возможно, для этого не существует слова, потому что оно слишком конкретное.       Ты еще раз взглянешь на нее – у нее растрепанные волосы, и сейчас она свернулась калачиком на твоей подушке, дыша в нее. Ты так сильно прикусываешь губу, что почти начинает идти кровь.       Двигаясь быстро, прежде чем ты передумаешь, ты находишь на ее столе листок бумаги и нацарапываешь на нем свой номер. Ты знаешь, что он у нее уже есть, но ты не можешь уйти, ничего не сказав. Твой желудок сжимается так сильно, что становится больно.       Ты подходишь к кровати и опускаешься на колени. — Эй... — ты выдыхаешь так тихо, что точно знаешь, что она тебя не услышит. На самом деле ты не хочешь, чтобы она тебя слышала. — Лиса, будь осторожна, хорошо? Просто... береги себя.       Ты нежно проводишь пальцами по ее щеке, и она слегка шевелится, но не просыпается. — Хорошо, — шепчешь ты. — Я пойду. Спи спокойно, мал…       Ты резко останавливаешь себя, чувствуя знакомое ощущение горячего румянца, приливающего к твоей шее. Не говоря больше ничего, ты выходишь из ее комнаты и, спотыкаясь, проходишь по пустой квартире.       Сбегая по лестнице, ты замечаешь, что очень тяжело дышишь, стараясь не думать о том, что только что чуть не назвала ее малышкой.       Ты уходишь.       Это слишком. Это все слишком – и ты не знаешь, что еще можно сделать.

***

      Ты звонишь своей матери и плачешь, когда она берет трубку. Ты так давно с ней не разговаривала, и это так ошеломляет, что ты задыхаешься, как только слышишь ее голос. Она спрашивает тебя, в чем дело, и ты говоришь ей, что просто очень переживаешь из-за университета и хоккейной практики, что ты так давно не чувствовала себя самой собой, и ты больше не знаешь, что делать.       Ты ничего не рассказываешь ей о Лисе, ни единого слова, но, может быть, она все равно слышит это где-то в твоем голосе, потому что она говорит: — Дженни, ты должна быть немного мягче к себе, — и это только заставляет тебя плакать сильнее, потому что ты не знаешь, как. Ты не знаешь, как оставить место для всех спутанных чувств в твоем теле, не ощущая, что ты скоро рухнешь под их тяжестью.       Твоя мама иногда говорит тебе, что если люди забывают, как заботиться о себе, прежде чем позаботиться о ком-то другом, это только ухудшает ситуацию, и ты так сильно впиваешься ногтями в ладони, потому что кажется, что вы с Лисой обе терпите неудачу во всех аспектах советов твоей матери, и хоть твоя мать даже не знает об этом, кажется, что отчасти это так.

***

      Ты пробегаешь самое большое расстояние, которое когда-либо пробегала в своей жизни – всю дорогу до пляжа, а затем еще дальше, вдоль береговой линии, пока не окажешься очень далеко даже для большинства местных жителей. К концу этого ты уже с трудом можешь дышать. Ты падаешь на песок, и тебе требуется почти полчаса, чтобы прийти в себя.       Ты закрываешь глаза и думаешь о хоккее на траве.       В самый первый раз, когда ты взяла в руки хоккейную клюшку, тебе было три года. Твой отец привел тебя в свой старый клуб, в котором он профессионально играл, когда ему было за двадцать. Он подарил тебе клюшку на день рождения; это была самая крошечная клюшка, которая была доступна, и когда ты бежала по тому гигантскому, огромному полю, где когда-то бегал твой отец, он бросил мяч в твою сторону, и ты забила. Твоя мать запечатлела все это на свою видеокамеру. В последние две или три секунды записи ты можешь видеть, как твой отец плачет.       Ты даже не помнишь времена, когда ты не играла в хоккей на траве.       Сколько ты себя знаешь, твоя жизнь была расписана вокруг этого. Даты игр отменены из-за дополнительных часов тренировок; ужины с друзьями перенесены из-за игровых выходных; дни рождения потрачены на разминку вдоль боковых линий. Все друзья, которые у тебя когда-либо были – это девушки из твоих команд.       В первый раз, когда тебя поцеловал мальчик, ты сказала ему уйти сразу после этого, потому что тебе нужно было обсудить с отцом стратегию игры. В первый раз, когда девушка поцеловала тебя, тебе пришлось оторваться через пару мгновений, потому что игра должна была начаться через пятнадцать минут.       После окончания средней школы тебе предложили одиннадцать стипендиальных мест в одиннадцати разных университетах, но твой отец играл за СНУ, так что выбор был очевиден.       Ты проводишь руками по песку и смотришь на волны, разбивающиеся о берег.       Ты хочешь спать.       Ты хочешь закрыть глаза и просто забыть обо всем: о том факте, что твой разум когда-либо был способен думать только о позициях на поле и ракурсах для ударов по воротам, не в состоянии допустить ничего другого. Не в состоянии допустить ничего, что могло бы отвлечь тебя от игры – чего-то вроде нежных улыбок, теплых карих глаз и горячих губ на твоей шее, которые целуют тебя так, что это нельзя даже сравнить ни с одним из твоих других впечатлений: с мальчиками, с девочками, с кем угодно.       Тебе двадцать лет, и ты никогда серьезно ни с кем не была, потому что хоккей всегда был на первом месте, а теперь ты можешь почувствовать, что отвлекаешься. Ты можешь чувствовать, что ускользаешь и теряешься с каждой минутой, которую ты проводишь вместе с ней, и ты не знаешь, как что-то может остановить тебя.       Ты смотришь на свой телефон. Сейчас 10:52 утра. Она уже проснется, а тебя там не будет. Ты ненавидишь себя за то, что внезапно усомнилась в том, было ли это хорошей идеей – уйти.       Ты ненавидишь себя еще больше за то, что постоянно мечтаешь о том, чтобы всю оставшуюся жизнь просто играть в хоккей на траве, и за то, что хочешь бросить все это сразу, чтобы действительно начать жить – пить на вечеринках, купаться в полночь, проводить целые дни в постели, просто целовать девушку, которую ты уже хочешь поцеловать.       Даже после нескольких часов созерцания волн ты не можешь принять решение.

***

      Тебе нужно кое-что объяснить.       Как только ты выходишь на поле, к тебе подбегают другие девушки. Ясно, что Чеён уже рассказала им о несчастном случае с Лисой, но все по-прежнему задают тебе вопрос за вопросом, и ты изо всех сил стараешься объяснить ситуацию и заверить всех, что с Лисой все будет в порядке. Но потом Джису ухмыляется тебе и говорит: — Итак, как получилось, что ты так хорошо проинформирована, а, Джен?       Ты стараешься держать свое лицо невозмутимым. — Я, эм, я навещала ее. — Да, — говорит Джису, изогнув бровь. — Примерно неделю...       Некоторые девушки смеются, а ты сердито смотришь на Джису, потому что, во-первых, не прошло и двух дней, а во-вторых, о чем она вообще говорит?       Ты краем глаза ловишь пристальный взгляд Мины, и твое сердце подскакивает к горлу, но ты изо всех сил стараешься не обращать на это внимания. — Давайте вернемся к тренировке, — быстро говоришь ты, пытаясь сменить тему.       Чеён вопросительно смотрит на тебя, но ты качаешь головой, глядя на нее. Ты не хочешь говорить об этом прямо сейчас. Ты просто хочешь поиграть в хоккей на траве. Ты обязательно подходишь к тренеру Кану, чтобы сообщить ему о ситуации с Лисой, и после этого погружаешься в тренировку.       Твои ноги все еще очень болят после долгой пробежки по пляжу, но ты все равно занимаешься, потому что, похоже, это единственное, что нужно делать, чтобы отвлечься от мыслей. Однако напряжение едва покидает твое тело.       Мина загоняет тебя в угол в раздевалке. Ты пыталась игнорировать прямую конфронтацию, потому что это последнее, что тебе сейчас нужно, но она появляется прямо перед твоим лицом, прежде чем ты сможешь уйти. — Итак, — говорит она. — Почему Лиса не отвечает на мои звонки?       У нее такой обвиняющий хмурый взгляд на лице, что ты не можешь немного не отступить, но в то же время гнев начинает разгораться в твоей груди от того, как она упирает руки в бедра, как будто она пытается запугать тебя или что-то в этом роде. — Откуда, блять, мне знать? — отвечаешь ты.       Бровь Мины слегка приподнимается. — Похоже, вы двое проводили много времени вместе.       Ты сильно кусаешь губу, сузив глаза, глядя на нее. — Если ты хочешь мне что-то сказать, просто скажи. — Ревность тебе не идет, Дженни.       Ты ничего не можешь с собой поделать. — Нет, — рычишь ты на нее, прежде чем успеваешь остановиться. — Это тебе она не идет. А теперь убирайся с дороги.       Это беспокоит тебя больше, чем ты хотела бы признать. Тебе всегда нравилась Мина; обычно она очень милая и забавная, и она один из самых талантливых игроков в команде. Ты знаешь, что не имеешь права так с ней разговаривать, потому что ее реакция вполне логична, и в первую очередь это даже не ее вина. Это, блять, вина Лисы, что она не знает, чего хочет, и возится с вами обеими – и ты это знаешь, и все же ты не можешь удержаться от такого поведения.       Ты не можешь перестать думать о Лисе вообще.       Даже когда ты возвращаешься в свою комнату в общежитии, ты не можешь успокоиться. Ты продолжаешь пялиться на свой телефон. Ты пытаешься выполнить кое-какую домашнюю работу и проводишь некоторые подготовительные исследования о команде, с которой вы завтра играете, но это не помогает. Твой разум продолжает отключаться.       Когда твой телефон, наконец, начинает звонить, уже почти полночь, и звук пугает тебя. — Алло? — отвечаешь ты, немного запыхавшись.       Это не Лиса. Это Юри. — Привет, — говорит она. — Извини, что беспокою тебя так поздно, просто короткий вопрос. Лиса сказала, что завтра днем у тебя важная игра?       Тебе требуется секунда, чтобы осознать вопрос. — Э-э… да, точнее, да, у нас завтра игра. — Она говорит, что придут из университета. — О... — ты заикаешься. У тебя даже не было времени подумать об этом. — Да, это правда.       Ты можешь слышать, как Лиса на заднем плане ругается, но ты не можешь расслышать. Раздается какой-то шум и небольшое шарканье, а затем ты слышишь, как Юри кричит: — Я разговариваю с Дженни, так что заткнись на секунду!       Затем последует еще больше шума, а потом что-то похожее на «Ли, оставайся в постели» прежде чем Юри скажет в телефон: — Лиса говорит, что завтра она будет играть.       Ты абсолютно шокирована. — Ни хрена она не будет. Не с таким сотрясением мозга. — Именно так! — громко восклицает Юри. — Именно это я и сказала. Спасибо. Мы спорим об этом уже полчаса. Я подумала, что позвоню тебе, чтобы ты могла сказать ей, что этого не будет.       Раздается еще какой-то шум, а затем внезапно раздается звук, как будто телефон выдергивают у Юри, потому что следующее, что ты слышишь – это голос Лисы, когда она говорит: — Мне нужно играть завтра. — Лиса, — выдыхаешь ты. — Ты в своем уме? Это ненормально. Ты же знаешь это. Ты не можешь играть с таким сотрясением мозга.       Она усмехается. — Так что же, ты думаешь, что вы с моей младшей сестрой сможете остановить меня?       О чем она вообще говорит? — Лиса, как... почему ты... — заикаешься ты. — Ты же знаешь, что так играть нельзя!       Она стонет от разочарования. — Я должна играть. Придут из университета, — в ее голосе слышится паника. — Ты должна позволить мне играть. Я приму обезболивающее. Я... — она снова стонет. — Черт возьми, я могу принимать свои собственные решения! Мне двадцать лет, и я не позволю тебе говорить мне, чего я не могу…       У тебя в голове все гудит. Ты все еще не понимаешь, почему она делает из этой завтрашней игры такое безумное дело, но ты знаешь, что она достаточно сумасшедшая, чтобы действительно появиться. — Хорошо, заткнись на секунду, — оборвала ты ее. Ты ненавидишь, как сердито ты говоришь, но в то же время у тебя нет выбора. Это работает – она на мгновение замолкает. — Лиса, ты не будешь играть завтра. Я тебе не позволю. Ты будешь отдыхать и останешься в постели. Будут другие игры, куда тоже придут и... — она уже снова начинает протестовать, и ты колеблешься, но все равно говоришь это, — если ты появишься завтра, то ты вылетишь из команды. По-настоящему.       Это заставляет ее замолчать.       Ты задерживаешь дыхание. Тебе требуется каждая клеточка твоего существа, чтобы не извиниться прямо сейчас. Тебе нужно оставаться сильной. Если ты что-то и знаешь о Лисе, так это то, что она будет делать все, что ей заблагорассудится, так что это может быть единственным способом.       Затем она говорит: — Какой пиздец, Дженни.       Ты прикусываешь губу, не зная, что на это ответить.       Лиса издает пронзительный смех. — Это, блять, самое худшее, — говорит она, и ты даже не знаешь, обращается ли она к тебе, или к Юри, или к самой себе. — Большое спасибо, капитан.       Сарказм в ее тоне так больно жжет. Ты чувствуешь, как слезы подступают к горлу, потому что все, что ты делаешь – это пытаешься, а она продолжает наезжать на тебя. Что-то ломается, и ты не можешь остановиться. — Вообще-то, — оборвала ты ее, — теперь, когда мы разговариваем, может быть, тебе стоит, блять, перезвонить своей девушке. Она чуть не напала на меня сегодня, потому что ты ее игнорировала, — Лиса ничего не отвечает на это, и паника от этого момента берет верх, заставляя тебя говорить, на самом деле не желая этого. — Может быть, тебе также стоит перестать наебывать людей, Лиса. Может быть, тебе стоит перестать трахаться со всеми подряд, никогда не объясняя им, почему ты делаешь все те дерьмовые вещи, которые ты делаешь. Не все является ебаной игрой.       Твой голос срывается на последних словах, и ты вешаешь трубку, прежде чем она услышит, что ты начала плакать.       Она тебе не перезванивает.

***

      В конечном итоге вы проигрываете игру. Ты даже толком не знаешь, как это происходит. Кажется, что никто полностью не сосредоточен. Джису надрывается, изо всех сил стараясь блокировать атакующие броски, но в какой-то момент другой команде все равно удается забить, и после этого кажется, что пути назад нет.       У тебя больше не осталось слез.       Очевидно, некоторые работодатели из университета хотят поговорить с тобой, но ты исчезаешь в раздевалках, прежде чем они смогут подойти к тебе. Тебе все равно. Все, что тебе нужно – это принять душ, а затем лечь спать и ни о чем больше не думать. — Эй, Джен.       Это Венди. — Да? — спрашиваешь ты немного безразлично, потому что она, вероятно, собирается спросить тебя о Лисе, и это последнее, с чем ты сейчас можешь справиться.       Но она просто улыбается тебе и говорит: — Не хочешь зайти ко мне? Поужинать с Джису и Чеён? Посмотрим «Дрянных девчонок» или что-нибудь в этом роде.       Твой первый инстинкт – сказать «нет».       Но потом ты смотришь на ее лицо и думаешь обо всех тех случаях, когда ты могла бы тусоваться со своими друзьями в течение последних трех месяцев, которые вместо этого ты потратила, пытаясь не попасться с руками между ног Лисы, и ты обнаруживаешь, что киваешь. — Да, — ты пытаешься улыбнуться. — Спасибо, Вэн. Это было бы здорово.       Это и правда здорово.       Вы все заказываете пиццу, надеваете спортивные штаны и сворачиваетесь калачиком на диване, Джису продолжает говорить на протяжении всего фильма, а Венди продолжает протестовать и бросать попкорн ей в лицо, и Чеён рассказывает вам о каком-то мальчике, которого она встретила в кафе на прошлой неделе, пытаясь не краснеть – и это продолжает поражать тебя, снова и снова, как сильно ты скучала по ним, как сильно ты скучала по этому. — Итак, — говорит Джису в какой-то момент, — вы, ребята, уже купили мне рождественский подарок? Я смотрю на тебя, Джен, ты все еще должна мне за тот дерьмовый лак для ногтей, который подарила мне в прошлом году, который ты выбрала прямо из своей ванной, потому что забыла.       Ты не можешь удержаться от улыбки. — Чу, тебе не кажется, что тот факт, что я терплю тебя ежедневно, является достаточно большим подарком?       Она бросает подушку тебе в лицо, и ты начинаешь смеяться, отбрасывая ее назад.       По мере того как ночь продолжается, ты можешь чувствовать, что физически расслабляешься. Ты смеешься все больше и больше, шутишь вместе с ними, по мере того как в твоей груди становится легче. Господи, почему у тебя так давно не было такой ночи, как эта? Вы выпекаете банановый хлеб и смотрите еще несколько фильмов, а потом Джису начинает накачивать надувные кровати, чтобы вы все могли спать вместе, и это лучшее, что ты делала за целую вечность. — Вы, ребята, — говорит Венди, как только становится так поздно, что ты едва можешь долго держать глаза открытыми. Вы все растянулись на надувных кроватях, тесно прижавшись друг к другу, под кучей простыней, одеял и подушек. — Если бы вы не занимались хоккеем на траве, чем бы вы хотели заниматься вместо этого?       Джису стонет, потому что Венди всегда философствует поздно вечером, но Чеён улыбается и сразу отвечает: — Музыка. — В каком именно смысле? — уточняет Венди.       Ты можешь почувствовать, как Чеён слегка пожимает плечами. — Просто все – создаю, записываю, хожу на концерты, пытаюсь найти людей, которым нравится то же, что и мне. А как насчет тебя?       Венди улыбается. — Вообще-то я тоже хотела бы что-нибудь сделать с музыкой, — она смеется. — У меня всегда было ощущение, что у меня как у певицы есть будущее где-то в какой-то вселенной. Может быть, твой лейбл подпишет со мной контракт. — Я бы просто веселилась как сумасшедшая, — говорит Джису, прежде чем кто-либо ее спрашивает. — И никогда в жизни не пробегала ебучий спринт на стадионе.       Вы все начинаете смеяться. Затем на вас снова опускается тишина, и Венди заворачивается в свое одеяло, устраиваясь поудобнее. Джису зевает, и ты чувствуешь, что Чеён отчаянно пытается не заснуть рядом с тобой. Но все они ждут, что ты что-нибудь скажешь. — Джен? — спрашивает Чеён, когда ты так и не даешь ответа.       Ты прикусываешь губу. — Я действительно не знаю.       Ты думаешь об этом, но тебе ничего не приходит в голову. Больше тебе ничего не хотелось бы делать, кроме как играть в хоккей на траве. Даже не было такого времени, когда тебе, возможно, пришлось бы рассматривать альтернативу.       Дыхание Джису становится глубже, и Чеён сворачивается калачиком, чтобы заснуть, держась за тебя. Ты также можешь почувствовать, как твои собственные глаза закрываются. Но прямо перед тем, как ты заснешь, Венди шепчет: — Тебе следует подумать об этом как-нибудь.       И с какой-то стороны она права.