Узел

      Жуткая головная боль волнами растекалась по телу. Она пульсировала в висках и сжимала затылок, теплилась засохшей кровью под носом и благоговейно кружила белоснежными искорками перед глазами. Они танцевали в кромешной тьме, то подпрыгивая, то падая, похожие на компьютерный снег из какой-нибудь игры.       Гермиона с трудом сдержала стон. Слабо шевельнулась. Страх кольцами обхватил ее тело. Сердце зашлось в бешеном стуке.       Вот, белые точки перед глазами прошли, но Гермиона так ничего и не увидела. Она чуть двинула руки, затем ноги. Связана не была. И на том спасибо. Коснулась ладонью того, на чем лежала: судя по всему старый матрас, застеленный тонкой простынкой. Ладонь скользнула ниже и оказалась на ледяной плитке пола. Ни кровати, ни дивана.       Гермиона все еще ничего не видела. В горле пересохло. Она осторожно, боясь возможного тайного наблюдателя, притянула ладонь к лицу и тронула кончиками пальцев веки. Подушечки защекотала плотная ткань, обвязанная вокруг головы. Гермиона нащупала узел на затылке, сделанный весьма профессионально — она попыталась подцепить его пальцами и даже подключила вторую руку, но все тщетно.       Тошнота подкатила к горлу. Гермиона с трудом сглотнула. Стараясь не шуметь и опираясь ладонями на матрас, она чуть приподнялась. Головная боль, раньше казавшаяся однотонной и гудящей, от одного лишь движения взволновалась и усилилась в несколько раз. Поджав губы и сдерживая смочившие уголки глаз слезы страха, Гермиона с трудом села. Никто ее не тронул. Кажется, здесь кроме нее вообще никого не было, но она не решилась позвать и проверить. Вновь принялась за узел. И какого черта она утром постригла ногти, да еще и так коротко?! У нее не выходило ничем подцепить ткань! Попробовала просто-напросто стянуть с головы — тоже не получилось, та была слишком крепко завязана.       Подушечки пальцев горели. Руки безвольно упали. Гермиона замерла, пытаясь понять, что ей делать дальше.       Нужно осмотреть место, где она. И поискать какой-нибудь острый предмет.       Цепляясь руками за стену за спиной, Гермиона поднялась. Она замирала при каждом шорохе и прислушивалась со все нарастающей паникой. Осторожно, маленькими шажками, все так же держась за стену, она пошла огибать комнату. Та оказалась небольшой. Никакой мебели у стен. Единственное — две двери. Одна на выход, конечно же, запертая. Вторая была открыта. Дрожащей рукой Гермиона надавила на ручку, отворяя ее, и тихо пробралась внутрь. Никто не окликнул ее и не ударил. Но это был тупик.       Гермиона обошла его и обнаружила в этом тупике крохотную ванную. Она нащупала раковину, унитаз и подобие душа без кабинки — только шланг, прикрепленный к стене, да решетка на голом полу.       Первая слезинка скользнула по щеке Гермионы. Ей показалось, будто где-то над ней что-то упало, и она, вздрогнув, застыла. Страх холодными щупальцами обхватывал ее легкие, полз по позвоночнику и болезненными шипами врезался в тело. Гермионе хотелось зажмуриться и открыть глаза, в следующую секунду оказавшись в собственной комнате. Она мечтала, чтобы происходящее было ее ночным кошмаром.       Ущипнула себя. Ударила. Слезы брызнули из глаз и неприятно смочили повязку, но кошмар так и не прекратил быть сновидением. Он слишком хорошо претворялся явью.       Вновь устаканилась тишина. Только и было слышно монотонное, приглушенное, тихое-тихое жужжание лопастей вдалеке. Держась за стену, Гермиона вышла из небольшой ванной, закрыла за собой дверь, будто бы ничего не трогала.       Вернувшись к матрасу, она вновь замерла, боясь, что кто-то войдет, но ничего не произошло. Тягучие минуты, во время которых она прислушивалась, показались ей пыткой, вечностью. И почему она не попросила Гарри пожить с ней, пока нет родителей? Черт побери, почему она сразу не заметила, что кто-то был в доме? Неужели он не оставил никаких следов? И как залез? Все окна были закрыты, входная дверь — тоже заперта. Если ничего не выломал, то, похоже, взломал замок, а следом закрыл изнутри, чтобы Гермиона не начала подозревать чего раньше времени.       Пугающе-холодные мурашки проползли по коже. Тошнота вновь подкатила к горлу, и Гермиона с трудом сдержала рвотный позыв. От бессилия и страха хотелось рухнуть обратно на матрас, обнять колени и спрятать в них голову, застыть в такой позе навсегда, словно она — каменная статуя, которую нельзя пошевелить, которой нельзя сделать больно, но Гермиона все еще была человеком. Ее сердце быстро и гулко стучало в груди. Кровь смачивала плоть.       Перебарывая новую волну ужаса, Гермиона вслушалась в шум лопастей. Скорее всего, это вентиляция. Жужжало где-то над головой. Приподнявшись на цыпочки, Гермиона постаралась нащупать решетку, но не дотянулась: та была слишком высоко. Судя по всему, Гермиона в подвале.       Судорожно сглотнув, она попробовала ухмыльнуться и ободрить себя, мол, смотри, попала в ужастик. Теперь уж точно сможешь показать всем глупым героям, как ведет себя настоящий человек, но эти мысли вызвали только новую волну тревоги. Гермиона качнула головой и попробовала отключиться от них. Нужно занять себя чем-то. Изучить комнату до конца.       Гермиона осторожно пошла прямо от матраса. На что-то наткнулась. Угол впился в бедро. Это оказался небольшой стол. Ощупывая его, она обошла кругом и отыскала два стула. Тяжело сглотнула. Направилась дальше и добралась до стены. Теперь взяла чуть левее, так же обошла комнату и по правой стороне, но больше ничего и никого здесь не оказалось.       Она вернулась к матрасу и повалилась на него. Мысли были предательски пусты. Паника липкими волнами растекалась под кожей.

***

      — Эй, Гермиона, открывай! Мы решили разбавить твое тяжелое одиночество! — забарабанил в дверь Рон, не пряча широкой ухмылки. Гарри обеспокоенно глянул на до сих пор зашторенные окна, но подавил тягучее и неприятное чувство. Вечерело. К полудню дождь прекратил, и Солнце залило горячим золотом улицы, так что сейчас они могли беспрепятственно любоваться персиково-розовым закатом, уже начавшим расчерчивать небо. Словно художник мазок за мазком наносил краску на огромный холст небосвода. — Уснула что ли? — повернувшись к Гарри, несколько удивленно спросил Рон. Обычно, когда он приходил и так бился в дверь, Гермиона с шипением вылетала уже максимум на вторую минуту и принималась отчитывать за то, что они не ценят имущество ее семьи, изверги. Сейчас же было тихо.       — Может, в магазин ушла? — почему-то не веря себе, тихо предположил Гарри. Рон пожал плечами, огляделся. Через несколько домов от них на газоне играли дети, в остальном же улица была пуста. Так что, недолго думая, Рон поднялся на цыпочки и дотянулся до козырька. На нем можно было поддеть один из квадратов бурого покрытия, под которым Грейнджеры прятали запасной ключ. Рону рост позволял это сделать с легкостью, а вот Гермионе, когда она, задумываясь об учебе, забывала ключи, часто приходилось искать другие и травмоопасные способы, чтобы добраться до запасных и открыть дверь.       Пару раз, когда они еще были помладше, она звала Гарри и залазила ему на спину, но, когда это увидели вернувшиеся следом за ними старшие Грейнджеры, то оба получили нагоняй, мол, дети, убьетесь еще! А переживать было за что — шатающаяся конструкция на одних ногах Гарри того и гляди могла полететь с лестницы.       — Готово, — отперев дверь, провозгласил Рон и убрал ключ обратно в тайник. Гарри первый зашел в холл. В доме стояла необычайная тишина.       Ощущая, как все тело вытянулось и напряглось, словно тетива лука, Гарри тихо, даже позабыв снять обувь, прошел вглубь дома. Гермионы не было. Напряжение нарастало с каждой секундой. Всегда шумный Рон тоже, кажется, заразился от него этим чувством и почти не шумел, следуя попятам. Пустынный дом Грейнджеров — темный и без привычных глазу и создававших его жизнь обитателей — напоминал мрачное чудище.       Гарри сглотнул и замер.       — Может, спит? — шепотом спросил Рон, боясь своим громогласным голосом нарушить почти что благоговейную тишину.       На втором этаже что-то вздрогнуло и бухнулось на пол. Гарри с Роном переглянулись. Нервы внутри дрожали, и организм воспринимал происходящее как ситуацию, от которой могла зависеть жизнь. Волосы на оголенных руках встали дыбом.       Гарри осмотрелся и заприметил вход на кухню. На пороге валялся светло-коричневый бумажный сверток, и Гарри, недолго думая, направился в его сторону. Он поднял его и заглянул внутрь, обнаружив буханку хлеба. Странно, Гермиона всегда ретиво относилась к чистоте. Даже представить, что она могла бы просто так бросить хлеб на пол, не получалось. Нахмурившись, Гарри покрутил мешок и тихо выдохнул. Бумагу пропитала пара капель засохшей крови.       Сердце ухнуло в груди. И, словно бы что-то или кто-то наверху только и ждал этого мгновения, со второго этажа с воем и грохотом покатилось нечто. Гарри и Рон вздрогнули, второй даже крикнул, и они, как заведенные, одновременно бросились к началу лестницы, чтобы перехватить возможную опасность.       Только вот, никакой опасности-то и не было: это оказался огромный рыжий кот Гермионы — Живоглот. Звереныш панически-огромными глазами оглядывался по сторонам и требовательно орал. На мгновение взяв передышку, он жадно втянул приплюснутым носом воздух и продолжил, бросившись к ногам Гарри и Рона и принявшись гладиться о них и обвивать щиколотки вздернутым хвостом.       — Чего это он? — хрипло спросил Рон. — Голодный что ли?       — Гермиона! — рявкнул Гарри, проигнорировав его вопрос. Сердце бешено колотилось в груди. — Гермиона, ты здесь?       Словно очнувшись ото сна, они с Роном принялись наперебой звать ее. Проверили все комнаты в доме, Гермионы нигде не было. Ее кеды, в которых она выходила на улицу, стояли в коридоре, словно она только что вернулась домой, хлеб валялся на полу, но самой маленькой хозяйки нигде не наблюдалось.       — Может, где-то гуляет? — предположил Рон. Переглянувшись с Гарри, они решили пройти по району, зайти в облюбованный ими магазин и булочную. Раньше бы они не паниковали так, не окажись ее дома, но сейчас тянущее и неприятное чувство не давало покоя. На интуитивном уровне они оба были уверены, что что-то не так, но боялись сказать об этом вслух и подтвердить свои глубинные страхи словами.       Рон попробовал пошутить насчет ее исчезновения, но получилось плохо. Словно облезлая маска обнажила внутренности, и вместо нарисованной улыбки открылся искаженный страданием рот клоуна.       Решили разделиться, чтобы осмотреть все предполагаемые места, где Гермиона могла быть, быстрее.       Результат этих поисков оказался совершенно безрадостным.

***

      Гермиона чувствует его присутствие. Она не слышит и уж точно не видит, но о-щу-ща-ет его взгляд на себе. Он долгий, тяжелый, мучительно-тяжелый и не грозит ей ничем хорошим. Она задремала, пока сидела и дожидалась хотя бы чьего-то появления, а когда проснулась и подняла тяжелую голову, то сразу поняла, что больше не одна в маленькой комнате. То ли слух обострился, то ли его энергетика была настолько мощной, что даже не верящая во все мистическое и недоказанное Гермиона смогла почувствовать ее, но, выпав из пелены дремы в пугающую реальность, она осознала: он был здесь.       Гермиона уже жалела, что, проснувшись, подняла голову. Теперь он знал, что она не спит, но знал ли, что чувствует его присутствие? Он молчал. Не издавал ни звука. Казалось, даже его дыхание было настолько легким, что услышать невозможно.       Боясь пошевелиться, боясь его, Гермиона не двигалась. Слюна скапливалась под языком, но она не сглатывала, не смачивала пересохшее горло. Все внутри клокотало от безумного, нестерпимого страха. Минута капала за минутой. Ничего не происходило.       Где-то там, за пределами этой комнаты, горел июль. Он растекался горячими солнечными лучами в небесах, ниспадал на землю духотой, резал глаза яркостью и пленил свободой, чувствами и жизнью. Где-то там, не здесь. Здесь, в этой прохладной и черной для Гермионы комнате, лишенной всяких очертаний, царила смерть. Гермионе казалось, что она уже умерла, а это — ее личный Ад. Она не может видеть, но зато чувствует присутствие своего незримого палача.       Ей кажется или в этот раз он вздохнул громче обычного? Быть может, наклонил голову к плечу, чтобы ему было удобнее изучать ее лицо?       Внутри Гермионы все дрожит, но внешне она старается сохранить спокойствие. Они играют? Проверяют друг друга? Почему тишина? Почему он не шевелится? Почему ничего не делает? Что, черт побери, у него на уме?!       Гермионе кажется, что было бы лучше, ударь он ее или сделай что ужаснее. Так бы она хотя бы могла предположить, зачем она здесь. Почему он ее похитил. Но он не делает ничего, чтобы дать ей хоть какую-нибудь подсказку. И это «ничего» намного страшнее, потому что оно дает волю фантазии и, словно нескончаемый уголь, подпитывает страх. В каждый сосуд, в каждую вену проникает нестерпимое ощущение уязвимости, открытости.       Как будто Гермиона стоит голая посреди площади, на нее глазеют сотни людей, но молчат. Она опозорена, ждет криков, свиста или смеха, ждет хоть чего-нибудь, но все вокруг молчаливо.       Быть может, он не один? Или его вообще нет, а то, что Гермиона чувствует, лишь плод ее замутившегося воображения?..       Шея затекла. Слюны во рту так много, что в пору захлебнуться. Ни шороха, ни вздоха, ни биения сердца. Гермиона предельно сосредоточена на том, чтобы услышать его любое движение, но он, словно зная об этом, издевается. Замер так же, как и она. Интересно, как это выглядит со стороны? Наверняка убого.       Господи, выглядит. Он-то видит. Он видит, что она не спит, видит! А она — нет. Долбанная повязка на глазах. Это вид извращения? Ему доставляет удовольствие ее вынужденная слепота?!       Гермиона сглатывает. Кажется, будто рушится стеклянный маленький мир обездвижения. Она проигрывает первая.       Человек (или лучше будет звать его существом? Человек в полном значении этого слова просто не мог похитить другого) поднимается. Гермиона слышит, как шелестит его одежда, как он встает на ноги. Она слышит его шаги и сотрясается внутри. Вся холодеет, но он не подходит к ней. Специально, чтобы она знала, хлопает в ладоши. Гермиона вздрагивает и прижимается к стене. Ей хочется уменьшиться в размерах и исчезнуть, сжаться до молекулы, только бы он ее не видел.       Он со стуком переставляет стул. Получается, все это время он сидел. Он ли? Вдруг это женщина? Все одно, не лучше.       Два шага влево. Притих. Гермиона услышала трение кожи о кожу. Может быть, он обхватил кисть пальцами и теперь проворачивает ее, задумавшись о чем-то? Но о чем? О чем он может думать, стоя здесь? Почему Гермиона здесь?!       — Убьешь меня? — против своей воли, хриплые слова сами срываются с губ. Гермиона пугается звука своего голоса. Ее трясет.       Трение прекращается. Жуткая тишина замирает, зависает в подвале. Кажется, только руку протяни и сможешь ощутить ее пальцами.       Кучерявая прядь волос щекочет залившуюся кровью щеку. Лицо горит. В висках пульсирует.       — Голодная? — мужской голос. Низкий, вибрирующий. Быть может, услышь Гермиона его на улице, даже посчитала бы красивым, но сейчас ее передергивает от отвращения. Она никогда не слышала настолько отвратительного голоса.       Молчит. Не движется.       — Значит, нет, — констатирует он. — Я вернусь утром.       Он зашагал в противоположную от Гермионы сторону. Щелкнул замок. Два поворота ключа. Скрипнула ручка, и он вышел за дверь. Закрыл ее. Вновь два поворота в замке. Тошнота подкатывает к горлу, но в этот раз сдержать ее у Гермионы не получается. Пустой желудок скручивает, и ее выворачивает. Она только и успевает, что наклониться вперед и опереться ладонями на холодную плитку пола.       Капелька пота стекает по виску и тает в повязке. Гермиону выворачивает вновь.       Страх плотно обхватывает ее горло и душит. Душит до искр из глаз, до обреченного хрипа, до слезной мольбы. Страх — самое худшее, что Гермиона может чувствовать в сложившейся ситуации. Он затмевает мышление. Он делает беспомощной.       Гермиона подтягивает к себе ноги и обнимает колени. Вжимается в стену. О сне не может быть и речи. Она панически вслушивается в звуки вокруг и дрожит. Из глаз бесконтрольно катятся слезы.       Помогите.