Узел

      — Сегодня я приду только вечером, — на следующий день, еще не успев зайти, сказал мучитель. Гермиона сглотнула и послушно кивнула. Хлопнула дверь, он сделал несколько шагов к стулу, что-то поставил на пол и завозился с магнитофоном. Включил его, вставил новый диск, закрыл. Музыка не заиграла. — Здесь две порции, сама рассчитывай, как будешь есть.       Гермиона снова кивнула. Это походило на действие марионетки: ее дернули за ниточки — голова послушно мотнулась. Дернут еще раз, взлетит рука, следом — нога. И пустится марионетка в пляс прямо к Преисподним.       Он приблизился. Поставил коробочку с едой перед Гермионой, вложил в ее горячую ладонь ложку. Лениво, словно смазанные медом, над головой шелестели лопасти вентиляции. Несколько помедлив, он коснулся макушки Гермионы кончиками пальцев. Почти незаметно, неощутимо, если бы Гермиона не помнила, где она, то решила бы, что это слабый ветерок забрался в тяжелую копну.       Прикосновение стремительно оборвалось. Гермиона облегченно выдохнула. Она и не заметила, как внутри нее все натянулось, будто тетива лука перед спуском стрелы. Дрожание затронуло душу и потонуло в глубине вместе с его отдаляющимися шагами.       Он ушел! У Гермионы есть целый день!       Выждав несколько минут после того, как он закрыл дверь, Гермиона, совершенно забыв о еде, подскочила. Она сделала шаг в сторону, чтобы не наступить на стоящую перед матрасом тарелку, и подошла к тому месту где, вроде бы, располагался центр комнаты. Она подпрыгнула, пытаясь нащупать лампу. Ничего. Бросилась к магнитофону и, немного не рассчитав расстояние, врезалась в стул. Слава Богу, она успела сориентироваться и перехватить магнитофон прежде, чем он полетел на пол, иначе кто знает, чем все могло закончиться.       Гермиона осторожно опустила его на пол и пододвинула стул. Она прошлась по периметру комнаты с ним, постоянно останавливаясь, вставая на него и с надеждой ощупывая потолок. Выпирающих ламп не было, примерно же посередине — вделанный в потолок и греющийся квадрат. Ее план разбить лампу и отбиться с помощью осколка трещал по швам.       Тяжело дыша, Гермиона устало села на стул. Вслушалась в шум лопастей. В ванной с крана бухнулась капля воды. Горячая горошина пота прочертила дорожку по ее виску. В подвале становилось душно. Интересно, как же теперь на улице?       Поднявшись, Гермиона подтащила стул обратно к магнитофону и вернула тот на место. Нащупала кнопку, которую он ей показывал. Включив музыку, вернулась к матрасу и упала на него. Взяла в руки ложку. Пальцы очертили ее ручку и, мало веря в успех этого действия, Гермиона попробовала поддеть ей узел. Не вышло. Ручка слишком широкая, а узел слишком тугой. Черт.       Гермионе было плохо в этих стенах, плохо в повязке. Она н-е-н-а-в-и-д-е-л-а еду по расписанию. Ненавидела все, что он приносил.       Но вот опять, будто послушная собачонка, ела.

***

      Гермионе душно, ночная темнота, кажется, давит со всех сторон. Она в лабиринте — лабиринте ли? — вокруг кусты роз. Они вьются по стенам к уходящим вдаль и невидным верхам, пряно пахнущие бутоны раскрывают головки и переливаются мириадами лепестков. Розы вокруг, их гибкие, завивающиеся стебли покрыты острыми иголочными шипами. Тесно. Жарко. Дышать как будто бы нечем.       Панически озираясь по сторонам, Гермиона идет вперед. Она пробирается сквозь бесконечные кусты роз, отодвигает их от себя и пытается найти дорогу навстречу далекому, серебрящемуся словно не в этом мире, не на этом небе, а за его пределами, лунному свету. Ей кажется, что изредка выглядывающий припудренным закруглением диск постоянно ускользает. Сколько бы она ни шла — он все так же далеко.       Словно мышка — ночь — приняла его за сыр и пытается заглотить, неудача за неудачей оттаскивая все ближе к своей червоточине-норе.       Гермиона идет и кажется, что под ногами у нее вместо земли — розы. Стебли аркой сплетаются над головой, светло-розовые и белые бутоны повсюду. Тошнит. Запах забивает нос и горло, забивает легкие. Дышать не хочется. Пахнет розами. Пахнет сладко, невыносимо-сладко. Обреченно.       Гермионе кажется, что она вот-вот начнет выхаркивать эти долбанные розы.       Арка превратилась в туннель. Сплетающиеся проклятые кусты нависают над головой, тянутся к макушке, норовят ухватить за волосы. Они становятся все ниже и ниже. Отодвигая их, Гермиона расцарапывает руки в кровь. Ее кровь, ее алая кровь пахнет розами! Розы со всех сторон, розы прижимаются к телу, розы пытаются пробраться под кожу и заполнить собой организм, розы придавливают к земле.       Гермиона оступается. Несколько стеблей обвиваются вокруг ее щиколоток. Вокруг темно. В смутных очертаниях только и видно, что кажущиеся яркими, курьезными цветы.       Вдруг стебли дернули. Гермиона закричала. Ее потащило куда-то вдаль. Куда-то в землю.       Она задыхалась от сладкого и тошнотворного аромата роз, не замечая, как погружается все глубже и глубже в почву. Находит вечное пристанище своему бренному телу.

***

      Гермиона резко дернулась, просыпаясь. Голова ныла, и она притянула руку к груди, сжимая футболку и оттягивая ее от себя. Дышала тяжело, рвано, жадно. Ей понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя и выровнять дыхание. Все так же пахло розами.       Привстав на руки, Гермиона с трудом сглотнула кажущуюся сладкой и отравленной слюну. Темно. Но темно не как ночью. Темно от повязки. И роз никаких нет. Ничего нет.       Гермиона села, прислонилась спиной к холодной стене и запрокинула голову. Все ее тело было прелым, потным, грязным. Одежда неприятно липла к коже. Кошмар полз мурашками, и Гермиона, успокаиваясь, пыталась понять, отчего этот сон так повлиял на ее воображение. Под веками яркими, приторными образами вспыхивали розы, и ей казалось, словно что-то до сих пор обвивает ее ноги. Сейчас она расслабится — и ее резко потянет прочь.       Но ничего не происходило. Дыхание выровнялось. Сердце перестало колотиться в горле.       Выдохнув, Гермиона наклонилась и положила ладонь на пол, чтобы нащупать оставленную им воду, но вместо длинного стакана ее пальцы обхватили… Гермиона удивленно приподняла отрезанный от стебля бутон и притянула к лицу. Мягкие и нежные лепестки щекотали ее пальцы. Гермиона уткнулась носом в цветок. Роза. Это бутон розы!       — Ты здесь? — дрожащим голосом спросила она и огляделась. Как будто бы это могло ей помочь!       Подвал отозвался молчанием. Только и было слышно, как жужжали лопасти над головой. Музыку он выключил.

***

      И предал я сердце моё тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это — томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь.

***

      Тело нашли недалеко от города. Можно сказать, даже в его пределах. Полчаса на машине до кромки леса, облюбованной парочками для свиданий под Луной. Еще полчаса или сорок минут пешком — вглубь, к сердцевине. Шли долго. Запах человеческого пота мешался с запахом леса, чуть щекотавшим нос и разившим далекой, почти забытой свежестью. Чем ближе к пункту назначения, тем прохладнее был слабый, дувший в лицо с северо-востока ветерок.       В очередной раз вытирая лоб платком, Грюм заметил блеснувший серебром край озерца. Нимфадора Тонкс — его единственная ученица и напарница — ускакала далеко вперед — только и было видно ее яркую лавандовую макушку среди деревьев.       Переваливаясь со здоровой ноги на больную (ампутировали после аварии в ходе погони за сумасшедшим идиотом, прирезавшим своих жену и дочь, а вот совсем недавно наконец поставили более-менее лицеприятный имплант, если можно было так сказать о торчавшей у него из колена железяке с пародией на конце на человеческую стопу, болтавшуюся сейчас в ботинке), он спускался по небольшому склону к озерцу.       Когда оказался там, Нимфадора уже говорила с прибывшими первыми дежурившими неподалеку полицейскими. В стороне, отвернувшись к умиротворенной и не знающей человеческих переживаний водной глади, стояла гражданская в спортивных шортах и топе — видимо, бегала, когда нашла тело. Грюм злобно зыркнул по сторонам. Искомое оказалось совсем рядом с кромкой воды, спешно, а оттого неряшливо зарытое. Как будто и не зарытое вовсе, а так, лишь посыпанное грязной влажной землей.       Девичье тело было полузакопано в неглубокую яму: земля комьями покрывала ноги и редела к макушке. В темных, чуть вьющихся волосах запуталась ветка. Ушные раковины уже успели облюбовать поганые черви.       Солнце вылезло из-за грязно-белого облака, и в руках, сложенных на груди так, будто убитая пристойно лежала в гробу, блеснуло что-то золотое. Грюм взял перчатки у одного из криминалистов, принялся с трудом натягивать на распухшие от жары руки. Затем приблизился к бедняжке. Ее глаза были закрыты, лицо спокойно. Грюм надеялся, что смерть была быстрой, что она даже не видела своего убийцу, что не успела испугаться. Он тяжело выдохнул. Наклонился. Приложив усилие, высвободил из окоченевших рук небольшой золотой овальный медальон.       Проворная Нимфадора оказалась за спиной и с любопытством выглянула из-за плеча. Грюм надавил на замочек, со слабым скрипом медальон распахнулся. Внутри вместо фотографии была записка, к которой прикрепили скрученный в несколько раз локон. Грюм перевел взгляд с него на волосы убитой. Цвет еле заметно разнился.       — Это не ее волосы, — тихо пробормотала Тонкс и облизнулась. Глотка пересохла. — Может быть, той девочки Грейнджер? Ее единственную мы так и не нашли. Как думаете?       Грюм ничего не ответил. Он открепил записку и передал медальон с локоном Нимфадоре. Развернул в несколько раз сложенный желтоватый листик. На нем приклеенными маленькими буковками, вырезанными из книги или какого-то журнала, значилась детская считалочка:       Я играю с вами в прятки,       Я считаю до пяти.       На кого я попадаю,       Выходи, давай води.       Странным образом глупая детская присказка казалась жуткой рядом с разлагающимся юным телом.       — Что это значит? — тихо прошептала Нимфадора, несколько раз перечитывая слепленные слова. — Он бросает нам вызов?       Грюм и на этот раз не ответил. Честно говоря, ему хотелось скомкать эту долбанную записку и зашвырнуть в озеро, но он не шевельнулся.       Еще не было ублюдка, за дело которого он брался, который бы избежал правосудия. Этот сумасшедший не станет исключением.

***

      — Какой же ты невыносимый! — остановившись, громко воскликнула Гермиона посреди улицы. Она стояла совсем рядом с его открытым окном, почти что в его доме. Май выдался на удивление теплым и приятным, и весь их район давно распахнул ставни, чтобы запустить в дома весенний воздух и изгнать телтворный и неприятный привкус упокоившейся зимы.       Он чуть приблизился к окну, в тоже время стараясь не показываться непреднамеренно нарушившей его покой парочке. Гермиона стояла рядом с высоким рыжеволосым парнем, виновато улыбавшимся ей. Кажется, его звали Роном. Со своего ракурса он мог видеть, как ветер ласкал ее волосы, чуть приподнимая пряди, как одна, выбившаяся из-под крабика, собравшего их с плеч и перекинувшего на спину, прыгала рядом с ее виском. Гермиона что-то пыталась объяснить своему извечному дружку, ее тонкая ладонь то и дело взлетала в воздух.       Блеснуло золотое кольцо на пальце. Этот блеск отразился в ее глазах.       Рот наполнился тягучей сладостью.       Ее глаза — яд — вновь смеялись.