Узел

      После приступов наступало долгожданное спокойствие. Том не спал всю ночь, теряясь в путанице бесконечных мыслей. Они кружились, сплетались и связывались намертво в узлы, рвались посередине и вспыхивали в его воображении, словно звезды в необъятных небесах. В его голове разворачивалась целая Вселенная — живая, горящая и пульсирующая. Но эта Вселенная помещалась в нем с трудом. В детстве Том боялся, что она когда-нибудь лопнет, и вместе с ней лопнет он.       Слишком много мыслей.       Том размышляет о первом убийстве человека, после которого уже нечему было его тормозить — останки совести и чести сровнялись с землей, — и он покатился по наклонной. С каждым годом все ускоряясь и ускоряясь, если верить религии, он несся в Ад, а если брать человеческие мерки, то он приближался к пожизненному заключению. С появлением Гермионы он начал осознавать тяжесть своих преступлений. Ему не было тяжело от этого — он слишком свыкся со всем происходящим в его жизни, но сейчас он наконец-то по-человечески — как другие — понимал, как это выглядит в свете мирских законов.       В эту ночь он ясно увидел, что движется к своему наказанию и с этой дорожки уже не свернуть. Он почувствовал, как чувствует заяц, что его поймают. Но если заяц бежит по просторному полю в сторону леса, молясь, что уцелеет, то у Тома даже не возникло мысли о побеге.       Утром, встав вместе с первыми рассветными лучами, он выдраил весь дом. Перемыл окна и зеркала, привел в порядок кухню, облазил все труднодоступные места с тряпкой. Генеральная уборка, физическая активность, которая должна была отвлечь его. Получилось ли? Сложно сказать.       Но вместе с усталостью пришло умиротворение. Том сварил рисовую кашу и спустился к Гермионе. Ее не оказалось на матрасе. Уши резали отвратительные звуки.       Том оставил еду на столе и приблизился к Гермионе, сгибавшейся над унитазом в ванной. Стянутая с глаз повязка валялась на полу.       После вчерашнего укола Гермиона отходила плохо. Обойдя ее и не вызвав даже желания взглянуть на свое лицо — рассеянная, уставшая, варенная, она совершенно об этом не думала, — Том собрал в ладонь ее растрепавшиеся волосы и опустился на корточки за ее спиной. Он сжимал ее тусклые локоны, пока перед глазами рванными обрывками проносилась сегодняшняя ночь. И ее губы, которые он желал бы поцеловать — пухлые, чувственные, мягкие губы.       Он походил на вампира, мечтавшего притянуться к тонкой шее и попробовать текущую по венам кровь, высосать, вытянуть Гермиону до дна, оставив лишь скукожевшееся и изуродованное тело. Он был графом Дракулой, пристрастившимся к Мине или, лучше будет сказать, к Люси, подчинившим ее себе гипнозом и обнажившим худшее, что может прятаться в человеке.       Когда Гермионе становится лучше, она неуклюже поднимается. Тратит около пяти или семи минут на то, чтобы вычистить рот, сгибаясь над раковиной. Том остается сидеть на полу, наблюдая за тем, как ее тонкая бледная рука с силой сжимает бортик, кончики пальцев краснеют от напряжения, а проступившие под кожей вены змеятся к прячущемуся под широким рукавом футболки плечу.       Хорошо, что прошлый владелец этого дома планировал оборудовать подвал под гостевую спальню и при постройке сделал здесь санузел. Гостье Тома он понадобился.       — Спасибо, — отдышавшись, тихо шепчет Гермиона. Мир перед ее глазами то и дело темнеет. Ватная слабость наполнила ее тело.       Спасибо, Том.       Он бы хотел, чтобы она назвала его по имени. Он почему-то хотел, чтобы она знала его.       — Не понимаю, что со мной. Прости.       Том поднимается и молча выходит. Гермиона появляется через несколько минут с завязанными глазами. Том усаживает ее за стол, но она не ест. Тяжело сглатывает то и дело подступающий к горлу тошнотворный ком.       Он знает, что с ней. Он почти чувствует вину за то, что она страдает в неведении.       Поэтому он говорит. Ему кажется, что его голос помогает Гермионе удерживать себя в постоянно норовящем уплыть сознании, и он рассказывает ей о себе, о части детства, проведенной в приюте, о небе, всегда казавшимся ему серым, даже когда сияло яркое желтое Солнце, обжигавшее глаза, и о таких же серых людях.

***

      К вечеру Гермиона уже немного поела. Большую часть дня она пролежала на матрасе, свернувшись клубком и забывшись беспокойным сном. Том навещал ее намного чаще, чем раньше — повезло, что сегодня был выходной. Сперва Гермиона поворачивала голову на звук, на третий визит же перестала обращать на него внимание.       Тому показалось, что за прошедший день ее лицо исхудало намного больше, чем за все то время, которое она провела с ним. Кожа туго облепила череп, вздернутый нос заострился. Глаза, спрятанные под повязкой, наверняка грозились вот-вот вытечь из глазниц.       — Ты сегодня дома?       — Выходной.       Гермиона зачерпнула ложкой овсянку, сваренную Томом на воде, и проглотила. Ломкая кисть изогнулась.       — Где ты работаешь?       Том промолчал. Еще ложка.       — Сколько тебе лет?       Снова молчание. Гермиона провела языком по зубам и сглотнула.       — С тобой невозможно разговаривать.       Том дождался, пока она доест, прежде, чем заговорил сам. Ей нужно было немного проветриться, а ему — проветрить подвал.       — Гермиона, я хочу тебя кое с кем познакомить, но нам придется подняться. Обещай вести себя тихо, иначе я…       — Убьешь меня?       — Убью твоего друга. В последнее время Гарри часто гуляет по ночам.       Рот Гермионы некрасиво вздрогнул. Она плотно сжала челюсти.       Том поднялся и приблизился к ней, взяв под руку. Гермиона не сопротивлялась, хотя Том и знал, что была жутко недовольна. Он помог ей подняться на второй этаж и завел в самую пустынную и серую комнату во всем доме — в спальню отца. Усадил Гермиону на заранее приготовленный стул напротив кровати, привязал ее кисти к деревянным ручкам. Очередная мера предосторожности.       Окна закрыты и занавешены. Комнату освещает лишь небольшая лампа под потолком. В некоторых местах на разведенных синих обоях расплылись пятна — остатки от предыдущих владельцев.       Том остановился за спиной Гермионы и стянул с нее повязку, позволяя ей увидеть парализованное тело отца напротив. Это был старый человек с гладко выбритой головой, яйцевидным черепом и широко распахнутыми огромными глазами, в которых не отражалось ничего. Они были такими же угольно-черными, как и у самого Тома. Болезненно-худое тело в полосатой пижаме распростерлось на двуспальной постели, частично накрытое одеялом. Рядом с прикроватной тумбочкой, на которой были лекарства и недоеденная жидкая каша в тарелке, стояла капельница.       Губы отца дрогнули, но он не смог выдавить из себя ни звука. Только испуганно, словно маленький ребенок — таким было его сознание сейчас — смотрел на них.       Когда-то он был красивым и подающим надежды человеком. Сейчас же от него осталось лишь беспомощное тело.       — Что с ним? — тихо спросила Гермиона, пораженно разглядывая его. Комнату наполнял стойкий неприятный запах. Интересно, она сморщилась или благородно сделала вид, что все нормально?       — Он ничего не понимает. Несчастный случай. Сел пьяный за руль и не рассчитал скорость. В один миг потерял все. Он был хорошим врачом, знаменитым хирургом. Люди поговаривали, что его пальцы творят чудеса. После того, как он рассорился с моим дедом и лишился содержания, именно этим он зарабатывал на жизнь. Зарабатывал неплохо, как видишь, — он купил этот дом. Хотя они так и не помирились, дед всегда им гордился больше, чем мной, несмотря на его проступки. Он отправил меня в медицинский, чтобы сделать второго сына. Всегда хотел сделать из меня его.       Пустые рыбьи глаза смотрели. С уголка рта отца текла слюна.       — Когда я еще был мал, образ отца внушал мне благоговение. Наверное, из-за этого я и приехал смотреть за ним после аварии.       Врет. Не столько из-за этого, сколько из-за себя и прячущихся под кожей бесноватых демонов.       — Но от былого восхищения не осталось и следа. Он мне противен. Знаешь, Гермиона, только когда я увидел его таким беспомощным, я осознал весь ужас этого человека. Меня с детства учили уважать и любить того, кто сгубил мою мать, подло бросив после связи, кто, зная обо мне, даже не подумал забрать из приюта, кто, ругаясь с дедом в нашу первую и последнюю встречу, называл меня отродьем и требовал выбрать между ним и его репутацией и ребенком. Тогда дед желал научить его уму и выбрал меня, но после он… он жалел об этом. Сын ушел, хлопнув дверью, и не вернулся. Я был причиной этого. Я разлучил родителя с любимым ребенком. Я был бельмом для их семьи.       Правда резала язык, пока Том говорил, но ему почему-то хотелось, чтобы Гермиона знала об этом.       Чтобы одна его кукла узнала о другой.       — Как думаешь, то, что я сохраняю его в таком никчемном состоянии и не позволяю умереть — издевательство? Равняется тому, что я отнимаю жизни здоровых людей, забывая о всякой гуманности?       Несколько секунд Гермиона молчала. Затем раздался ее дрожащий от слез голос:       — Тебе нравятся не убийства, а боль, которую ты причиняешь. Убийства лишь способ. Так?       Том не смог сдержать короткой довольной усмешки. Гермиона поняла.       Не ответив, он завязал ее глаза и освободил руки. Помог дойти до подвала. Он заметил, как она замерла, когда они спустились со второго этажа, как дрогнул ее рот, но ни звука не слетело с языка. Она сдержала свое желание позвать на помощь и попробовать вырваться — свежи еще были воспоминания о прошлом неудачном побеге. Не все синяки рассосались. А самый главный навсегда наложил тень на душу Гермионы.       Вдвоем они вернулись в подвал. Вновь закрылась дверь, отделяющая ее от свободы.       В этот раз Гермиона отказалась от нее сама.

***

      Окутанный тьмой ночи, Том тихо заходит в комнату отца. Единственный звук, разрезающий тишину — скрипнувшая дверь. Отец не спит — Том отчетливо видит его глазные яблоки.       Ему нравится боль. Нравится чувство. Нравится недоступное.       Он приближается и нагибается над телом Тома-старшего. Сжимает пальцами его ноздри, перекрывая кислород. Сердце спокойно. Том отсчитывает его удары. Глаза отца в панике крутятся, молят, кричат, но тело не шевелится. Отец проклят, и Том этим пользуется.       Он отпускает его в последнюю секунду. Глаза отца закатываются. Предельное напряжение. Страх. Мольба. Отчаяние.       Это должен был чувствовать маленький Том, когда его навсегда покидал человек, который должен был быть самым близким на свете.       Это чувствовал отец сейчас.       Смерть для него слишком легко. Тому нравится его мучить, поэтому он позволяет ему жить. И приходит каждый день. Он — его наказание. И Тому это и правда нравится.