Узел

      Гермиона — вторая часть двадцать третьего концерта Моцарта для фортепиано, тоскливое Адажио, тянущее из человека душу. Оно словно извлекает по волосу из смычка, медленно потрошит, проникает под кожу и смешивается с кровью. Гермиона слушает внимательно, на ее лбу пролегли несколько морщинок. Голова чуть покачивается в такт музыке. Том впервые видит такое увлечение. Раньше она слушала, словно это была ее повинность. Музыка для нее была единственным развлечением, помогавшим выжить в подвале, спастись от преследующих страшных мыслей и пережить разлуку с близкими.       Головой Том понимал это. Он многое понимал из того, что Гермиона должна была чувствовать, но никогда этого не показывал.       Адажио вызывает в ней эмоции, что угасли и стали серым отпечатком прошлого.       К концу второй части концерта по щеке Гермионы скатывается слеза.       Глаза Тома пожирают ее.

***

      Она читает первую половину дня. Том купил ей лампу, чтобы она не портила глаза. После обеда она слушает музыку — он старательно подбирает ей разнообразные композиции, вводя в мир классики. Для него музыка что-то вроде увлечения: дома есть целый книжный шкаф, посвященный разным пластинкам. Он учит Гермиону слушать Баха, понимать Шумана, поддаваться песенным интонациям Шуберта и истлевать в гармонии Чайковского. Он ставит ей концерты, оперы, симфонии и оратории и, когда получается, наблюдает за тем, как она реагирует.       Гермиона впитывает все, словно губка. Она не пустышка, ее душа откликается звукам. Тому это нравится. Для него музыка — олицетворение души, отчего он всегда и тянулся к ней. Ни картины, ни, тем более, скульптуры не могут передать и половины чувств, что выражаются в мелодиях композиторов.       Была бы у Тома душа, он бы писал музыку.       Была бы у Тома совесть, он не выучился бы на врача.       Иногда они не просто говорят, а говорят откровенно. Гермиона свыклась с тем, что сидит в подвале и не видит своего собеседника. Том замечает, что его приходы вызывают в ней радость, которую она старательно пытается скрыть. Но он видит это в поспешности, с которой она завязывает повязку, во вздрагивающем уголке губ, когда оборачивается к нему и прислушивается к его движениям. Страх все еще сидит в ней, но глубоко внутри. Сказывается то, что Том — единственный человек, с которым она может беседовать.       Она быстро прознала про его любовь к музыке, но лишь недавно позволила этому открыться. Она расспрашивает о композиторах, о том, почему и о чем они писали. Особенно ей интересны оперы — она плохо понимает, о чем там речь. Итальянский, немецкий и русский смешиваются, слова кажутся непонятным шифром. Прежде, чем ставить ей что-нибудь, Том пересказывает сюжет.       Гермиона плачет на «Риголетто» и поджимает губы на «Травиате». После они долго спорят о том, кто больше виноват в смерти Виолетты — Альфредо или его отец. О сгубившей ее болезни они не перекидываются ни словом. На следующий день Том приносит ей «Даму с камелиями» — историю, по которой написана опера. Гермиона снова плачет. Этот сюжет трогает ее намного больше других.       Ему нравятся ее вкусы. Нравится то, что она не влюбляется во все подряд. Нравится то, как она иногда напевает некоторые мотивы прослушанных ею произведений, забывая о том, что не одна в комнате.       Тому нравится ее голос.       Нравятся ее слова.       Нравится то, что она думает.       Гермиона — его потерянная душа — не просто человек, не возможность справиться с желанием убить, не только источник эмоций. Она — что-то большее.       Но она этого не понимает. Саму себя она считает очередной желанной пластинкой для Тома. Она твердо уверилась в том, что он — коллекционер, и отказывается понимать и принимать, что это не так. Она с криком выгнала Тома, когда он однажды мельком заметил, что прошлые жертвы для него несерьезны. Они — проходящее. Пустое. Все, кроме одной. Кроме первой. И то потому, что она была первой.       Том — ценитель. Ценитель того единственного, что есть в Гермионе.       Убийца, помешавшийся на жизни. Звучит так смешно, что хоть горло себе вспарывай.

***

      Жара понемногу идет на спад. Вдалеке маячит начало сентября и учебы, но Том не говорит Гермионе об этом. Она наверняка не полностью осознает, сколько времени прошло с тех пор, как он забрал ее, и расстраивать ее тем, что она пропускает новый учебный год, ему не хотелось.       Недавно к нему в аптеку заходил Рон Уизли — уже не такой красный, как во время волонтерских поисков. Веснушки ярко пылали на его похудевшем лице. Он даже дрогнул уголками губ в подобии улыбки, когда Том отдал ему покупаемые лекарства. Как обычно прятал взгляд. Люди не менялись.       Тем же вечером, возвращаясь домой, Том видел, как их новоявленная троица — Рон, Гарри и Полумна — девочка с цветными глазами, — сидит на крыльце дома Дурслей и что-то активно обсуждает. Молодость била из них ключом, и сломить ее не могло даже исчезновение Гермионы. Еще несколько месяцев, и Том был уверен, что ее лучшие друзья понемногу начнут оживать.       Они уже начинали. Годы делали их похожими на молодые ростки, которые, несмотря на ураганы, холод и слабость, пробиваются на поверхность. Судьбой предначертано молодым людям распускаться. Гарри и Рону не суждено избежать этого.       Стоит ли рассказать Гермионе?       Размышляя об этом, Том спустился в подвал. Он дважды постучал прежде, чем войти. Когда дверь открылась, Гермиона стояла к нему спиной и спешно завязывала узел повязки на затылке. Затем обернулась и неловко покрутила головой из стороны в сторону, стараясь предположить, где именно стоит Том. Он запер за собой дверь, как обычно соблюдая осторожность, и поставил на стол корзину с ее чистым бельем. Мельком оглядел подвал. Мерно крутились лопасти вентиляции.       — Сегодня на ужин будет пицца, — будничным тоном сказал он. — Не успел ничего приготовить. Сейчас вернусь.       Гермиона кивнула и прикусила губу, над чем-то размышляя. Том задержался на мгновение. Его хватило, чтобы она заговорила, порывисто сделав шаг навстречу ему и неуклюже врезавшись в стул. Румянец мгновенно вспыхнул на ее щеках.       — Давай поедим сегодня вместе?       — Тебе одиноко?       — Нет. То есть да. Я… Давай будем друзьями? Я уже поняла, что ты не выпустишь меня отсюда. Не хочу постоянно думать об этом.       — Если мы станем друзьями, ты забудешь о том, где ты? — не скрывая иронической насмешки, переспросил он. Гермиона судорожно взмахнула рукой.       — Не забуду. Но не можем же мы ненавидеть друг друга! Ты — единственный человек, с кем я общаюсь. Ты даешь мне книги, рассказываешь про музыку, стираешь мои вещи, кормишь и постоянно находишься где-то рядом. Это будет моей благодарностью.       Том опустил голову. Улыбнулся. Хорошо, что она не видела этой улыбки, иначе ослабевший страх перед ним вернулся бы в одно мгновение.       Неужели она думает, что он какой-то псих? Что, если она будет добра и ласкова к нему, он расслабится и выпустит ее? Это ее новый план? Подружиться, усыпить его бдительность, а затем сбежать. Конечно же. Он будет идиотом, если поверит в то, что человек, которого он держит в неволе, вдруг перестанет ненавидеть его.       Тому казалось, что Гермиона умнее.       Видимо, нет.       — Разве я перестал быть монстром для тебя? Забыла, что я убийца? — спокойно поинтересовался он. Гермиона поджала губы. — Конечно, не забыла. Тогда зачем этот спектакль?       Она не смогла найти внятного ответа. Как Том и думал. Он громко выдохнул и направился в сторону двери.       — Мы никогда не сможем стать друзьями, ты никогда не почувствуешь ко мне ничего хорошего. Я знаю это, так что ты выбрала неправильную стратегию. Я держу тебя не за тем, чтобы у меня был друг.       — А зачем? — вскрикнула Гермиона, не выдержав. Ее голос надломился. — Зачем я тебе? Тебе не нужен секс, раз ты меня еще ни разу не тронул, тебе не нужен друг! Зачем я здесь? Почему?       Слезы вновь покатились по ее щекам. Губы дрожали. Она словно была на последнем издыхании, и каждое слово надрывало тонкую нить, державшую ее в стабильном состоянии.       — Я даже не способ выпускать пар! Ты не бьешь меня, не отрываешься на мне! Я не понимаю, а оттого боюсь еще сильнее! Что тебе нужно от меня?       Она уже не пыталась сдержать рвущиеся из горла рыдания. Том наблюдал за ее истерикой и кожей ощущал тяжелую усталую безнадежность, расползавшуюся от Гермионы во все стороны. Она в ней захлебывалась.       Пошатнувшись, она повалилась на пол и опустила голову, повторяя один и тот же вопрос: зачем она ему. Как будто бы у Тома был внятный ответ, который поймет обычный человек. Как будто бы он сам понимал.       — Потому, что я так хочу, — только и сказал он. Гермиона нервно рассмеялась в ответ на эти слова и спрятала голову в ладонях. Пальцы врезались в волосы. Смех надрывный, хриплый — ария Риголетто, когда он понял, что помог похитить свою дочь для плотских утех и бросился вызволять ее. Почти отчаяние. Уже нависшая тень рока.       Перебарывая злость на истерику Гермионы — Том был уверен, что она уже смирилась! — он поднялся за ужином. Замер. Глухие рыдания не доносились из подвала, но Тому казалось, что они гремят в его ушах громом. Они следовали за ним по пятам. Гермиона плакала в его ушах.       Он не остался с ней на ужин. Просто поставил его на стол и поднялся. Что-то странное происходило в нем, но он не понимал, что именно.       Липкими щупальцами по позвоночнику полз страх перед этим непониманием.

***

      Какова цена человечности? Для Тома это притворство. Он закрывает глаза на свои плотские желания и, несколько подумав, предпочитает дать Гермионе самый простой и безболезненный для нее вариант. На следующий день они ужинают вместе. Том прокручивает в голове лживые слова о том, зачем она ему, и готовится озвучить.       Она сидит напротив — вялая, тихая, с опущенной головой. Повязка вокруг глаз похожа на черную дыру. Сколько не смотри в нее, ничего не увидишь.       Том с самого утра заметил, в каком Гермиона напряжении. Боится и гадает, что он сделает с ней за вчерашнюю истерику и неудавшееся притворство. Но он не делает ничего. Как обычно приносит ей завтрак, спрашивает, как она продвинулась с чтением и нужна ли ей новая книга. Что-то купить? Все в порядке. В обед он забегает всего на несколько минут, чтобы принести ей суп и новый кувшин с прохладной водой. Гермиона как лягушка в анабиозе, не шевелясь прислушивается к его действиям, сидя на матрасе. Видимо, ночью ярче прежнего пылали воспоминания о том, как Том ее избил.       Он делает вид, что не замечает этого. Злость не так сильна, и он тушит ее, словно сигарету о каменную стену.       На ужин у них рыба. Том хорошо готовит. Два бокала вина. У Гермионы — праздник жизни.       Она ест медленно, нехотя. Рука так и дрожит — сегодня Том дал ей вилку. Но ее мысли далеко не о том, что она может воткнуть ее в Тома, выколоть ему глаза — наверняка она мечтала об этом раньше. Она уже даже не думает о побеге. Тому кажется, что все, что в ней, сейчас сконцентрировано лишь на его состоянии. Она не может видеть, а оттого теряет последние шансы вовремя разгадать его настроение.       Зато Том видит. Видит, как она целый день прислушивается к его голосу, как старается уловить каждое действие и предугадать следующее. Видит, что ей страшно.       Страх Гермионы на вкус хуже рыбьего жира. Тома от него тошнит.       Ложь во спасение. Он привык лгать. Особенно женщинам. Когда-то давно, кажется, в прошлой жизни, когда он еще был красив, ложь не составляла для него труда. Она лилась словно мед, заглушала осторожность и наполняла сладостью доверия к нему.       Сегодня он солжет Гермионе.       Солжет ли?       — Я подумал над нашим вчерашним разговором, — начинает он. Гермиона замирает. Том не скрывает тающей усмешки и берет бокал, пригубливает вино. Ему, наверное, доставляет удовольствие тянуть время. Все же, Гермиона чувствует. Хоть что-то, но чувствует. А вместе с ней чувствует и он. — Так что мы можем быть друзьями, если тебе от этого станет легче. Будем относиться друг к другу хорошо. Я — к тебе, ты — ко мне. Этого же ты хотела?       Гермиона поспешно облизывает губы и кивает. Насторожена. Не может уловить, в чем подвох.       Несколько минут они молчат. Том опускает пузатый бокал обратно на стол и вновь принимается за рыбу.       — Завтра я спрошу, стало ли тебе от этого лучше. А сейчас ешь.       В тягостном для Гермионы молчании они заканчивают ужин. Сидят еще немного, допивая бутылку вина. Гермиона пьет быстро и намного больше Тома. Спасение в алкогольном дурмане? Сущая глупость, но Том позволяет ей это.       В качестве предосторожности забирает у нее вилку, убирает со стола. Протирает его и моет полы в подвале, стараясь избавиться от запаха рыбы.       Он самую малость помешан на чистоте и порядке.       Гермиона сидит на матрасе, притянув колени к груди и положив на них подбородок. Она о чем-то думает, и на мгновение Тому даже хочется научиться читать мысли, чтобы залезть в ее голову. Было бы славно всегда знать, что крутится в ее мозгах и скрывается за очаровательным личиком.       — Раз мы друзья, скажи, как тебя зовут?       Не пожалеет ли он потом?       — Том.       — Спасибо за ужин, Том.       Мурашки бегут по коже. Том тяжело сглатывает. Его имя из уст Гермионы звучит завораживающе.       — Повтори.       — Что?       — Повтори то, что сказала, — просит он.       Гермиона непонятливо хмурится, и несколько морщинок проступают на коже лба.       — Спасибо за ужин, Том.       Он смотрит на то, как изгибаются ее губы, выговаривая его имя.       Он вновь хочет поцеловать их.