Узел

      Сменившийся ветер принес с собой долгожданную прохладу. Все чаще Том замечал людей на улицах и все больше ему это не нравилось. Вместе с людьми, повылазившими из домов, где прятались от пекла, вернулись взгляды. Когда-то он думал, что привыкнет к ним, но оказалось, что это невозможно. Да, перешептывания за спиной, постоянно опущенные глаза, если вдруг так выходило, что они встречались лицом к лицу, его мало беспокоили, но все же он не мог избавиться от отвратительного чувства, будто был диковинным зверьком в зоопарке.       Только Гермиона не смотрела на него так. Она вообще на него не смотрела.       Другим, что понемногу начинало волновать его, было почти постоянное присутствие полиции неподалеку. Он замечал идущего с газетой молодого помощника следователя, сидящую в кафе девицу с цветными волосами. Они крутились возле аптеки и его дома, выглядя так, словно не делают ничего особенного; не привлекали к себе абсолютно никакого внимания. Но Том их видел. Сначала он принял происходящее за неудачное совпадение, но спустя несколько дней, постоянно находя их где-то неподалеку, забеспокоился.       Он заново обдумал прошедшие месяцы жизни. Вспомнил жертв. Подробно прокрутил в голове смерть каждой. Ничего. Он не оставил никаких следов. Но полицейские явно что-то нашли, но что-то мизерное, что не будет много стоить в суде. От недостатка доказательств и путей дальнейшего развития следствия цепляются за это мизерное, хотят узнать что-то большее.       Они не знают, что Том заметил их. Он пользуется минутным преимуществом, строит из себя добропорядочного гражданина, у-л-ы-б-а-е-т-с-я Нимфадоре Тонкс — имя такое же причудливое, как и ее выделяющаяся в толпе внешность — худшее для полицейского, — когда она заглядывает в аптеку прямо перед закрытием. Он уже снял маску, так что ей в полной красе предстало его изуродованное лицо. И улыбка. Улыбка Гермионы.       Но об этом она, конечно же, не догадается.       Нимфадора попросила что-то для сна и как ни в чем не бывало начала жаловаться на начавшиеся проблемы. Говорила о кофе, тяжелой работе. Том слушал молча. Пробил ей лекарство. Она заплатила и даже не дрогнула рукой, когда нечаянно пальцами коснулась его ладони.       — Мы закрываемся, — прервав ее на середине предложения, проговорил Том. Отвернулся и направился в каморку для персонала, чтобы снять медицинский халат. Прозвенел колокольчик над дверью.       Нимфадора Тонкс оказалась настойчивее, чем он хотел бы. Она не ушла, а преспокойно дожидалась его у входа. Когда Том завершил последние дела и закрыл аптеку, она улыбнулась ему, втянула любопытным носом ночной воздух и запрокинула голову. От нее пахло чем-то сладким.       — Чудное время.       Том не ответил. Нимфадору это не смутило. Она пошла рядом с ним в сторону его дома, кажется, не замечая холодности, с которой он встречал ее попытки начать общение. На пустынной улице только и было слышно, что их шаркающие шаги, да доносящийся издалека редкий шум машин.       Человек, участвовавший в поисках пропавшей девушки, должен был спросить о том, как продвигается расследование. Том спросил. Нимфадора вздохнула и отрицательно качнула головой.       — Скоро уже найдем. Ей осталось недолго потерпеть.       Ни один мускул на лице Тома не дрогнул. Он знал, что слова Нимфадоры — ложь, ведь он точно не позволит подобному произойти, но сердце у него на мгновение встрепенулось: она искренне верила в ту ложь, которую говорила. Полицейским нельзя примешивать чувства к работе, нельзя надеяться. Им нужен холодный рассудок, а не эмоции. Видимо, это правило она еще не усвоила. Но все ненадолго: урок с его делом будет для нее очень болезненным.       — Я рад, — отозвался он и, как и следует, повернул голову к Тонкс. — Ужасный для нее опыт.       Губы Нимфадоры чуть дрогнули в улыбке. Они приближались к его дому. Том никоим образом не выказывал волнения или переживания по этому поводу. Он был спокоен как человек, которому нечего скрывать. Нимфадора, сколько бы не пыталась, не могла выловить в нем ничего, что дало бы ей повод сомневаться в его невиновности.       — Вы со мной и до спальни дойдете? — замерев перед крыльцом, спросил у нее Том. Нимфадора ненатурально рассмеялась. Отступила на шаг.       — Простите, я задумалась. Как неловко, — и она со все той же широкой, но притворной улыбкой отвернулась и направилась в противоположную от Тома сторону. Ее тонкие руки были скрещены за спиной, пальцы сжимали мешочек с лекарством из его аптеки.       Том повернул ключ в двери, когда до него донесся ее голос:       — У вас чудный новый газон, мистер Риддл!       Он чуть склонил голову, благодаря, и скрылся внутри. В ту же самую секунду улыбка слетела с губ Тонкс и ее передернуло от отвращения.

***

      Открыв холодильник, Том проверил, чтобы яиц было ровное количество — два десятка, бутылки стояли, повернутые этикетками к нему. Поправил показавшийся ему криво оставленным лоток с овощами, достал кастрюлю, в которой был вчера приготовленный ужин для него и Гермионы. Он выложил ее порцию и разогрел, самому же в горло кусок не лез.       У полиции не могло ничего быть на него. Так же?       Эта мысль — зудящая, назойливая, словно муха в жару над сладким медом, никак не оставляла его. Он вновь прокрутил в голове свое последнее убийство. Никто из компании Мелании не мог узнать его, увидеть его лицо и в целом запомнить какую-то отличительную черту. Он опустил взгляд на тарелку и направился в подвал. Отличительная черта.       Два поворота ключа в замке.       Черт.       Руки.       Мог ли кто-то из них в том состоянии, в котором они были, запомнить шрамы на его руках? Помнили они хотя бы что-то с той ночи?       Гермиона стоит спиной к нему и завязывает повязку. Мысль надоедливым стаккато колотится в висках. Даже если полиция теперь знает, что у убийцы — шрамы на руках, он ведь не один такой в городе. Но район. Гермиона и Мелания из одного района. Его ошибка, слабость. Они могут зацепиться за это.       Преступник всегда возвращается на место преступления.       С цветными глазами придется повременить. У Луны Лавгуд прибавилось время.       Том ставит тарелку на стол и на мгновение отвлекается — Гермиона плохо прячет тающую улыбку в уголках губ, вспыхнувшую, когда он вошел. Его присутствие все сильнее нужно ей. Это… приятно.       — Чем ты занималась сегодня? — задает он один из самых глупых вопросов для нее в ее положении, желая отвлечься. Он позже обдумает, как себя вести с полицией. Если они начали подозревать его, нужно все хорошенько проверить. И, быть может, перевезти Гермиону. Спрятать в его месте? Ему бы не хотелось, чтобы она там оказалась. Это словно собьет ее с пьедестала, на который Том вознес ее, и вернет обратно на землю.       Неужели он боится увидеть в ней обычного человека? Потерять себя в ней?       Гермиона, шаря руками вокруг себя, устраивается за столом. Ее волосы собраны в пучок. Он недавно купил ей резинку с мультяшной мордашкой котика. Когда принес, и она отвернулась, чтобы увидеть ее, то рассмеялась. Ломким, надрывным смехом, зазвучавшим всего на пару секунд, но она впервые рассмеялась с тех пор, как он украл ее. У Тома по коже поползли мурашки.       — Я дочитала Бальзака. Можешь забрать.       — Тебе понравилось?       — Нет, — коротко отозвалась она и принялась за ужин, всем своим видом показывая, что не собирается обсуждать эту историю. «Блеск и нищета куртизанок» зацепили ее названием, когда Том дал список книг на выбор, но полностью разочаровали героями и языком повествования. Гермионе не понравился Бальзак, что вызвало на губах Тома слабую улыбку. Вчера она прочитала около половины и несколько минут, забывшись, пламенно высказывала ему за сюжет, за то, что персонажи ей не откликаются и она их не чувствует. Потом, вспомнив, с кем она говорила, Гермиона быстро замолчала. Обозвала его псевдо-священником Карлосом и отвернулась.       Сегодня Том не стал допытываться. Он опустился напротив и, разглядывая видную часть ее лица, вновь вернулся к мыслям о полиции.       Рассказать Гермионе об этом? Дать ложную надежду?       — Много ты встречала людей со шрамами на руках? — несколько подумав, спросил он. Прежде, чем ответить, Гермиона прожевала и проглотила. Горло ее содрогнулось.       — Нет. Насколько помню, ты — первый. А что такое?       — Устаю от того, как люди на меня смотрят. Хочется почувствовать себя не одним, — соврал он.       — Люди смотрят потому, что у тебя шрамы и на лице, — не стала лгать Гермиона. — Это некрасиво и выставляет их с плохой стороны. Но я рада, что тебе не комфортно. Ты этого заслуживаешь.       — Пытаешься сделать мне больно? Твои слова жестоки.       — Я хотя бы не убиваю людей.       Гермиона помрачнела, вспомнив об этом. Больше она не съела ничего. Горло свело спазмом отвращения, страха и бессилия. Она все еще не свыклась с мыслью о том, кто украл ее. Том не был уверен, что она когда-нибудь сможет принять это.       — Откуда у тебя эти шрамы? — несколько помолчав, тихо спросила она. Том внимательно следил за изменениями в ее лице. Сейчас она спрашивала не из враждебности.       — Рассказать тебе правду полностью? Тебе не понравится эта история.       — Полностью. Мы же друзья, — вспомнила она их недавний разговор. Том фыркнул и качнул головой, но все же улыбнулся на секунду. Ему нравилось, что теперь улыбка выходила так просто.       — Это моя плата за первое убийство человека. До этого были зверята, либо травмы, не доводящие до смерти — я шел к убийству постепенно. Это произошло в университете. Я был до безумия красив, отлично учился, профессора от меня в восторге были, считали ангелом во плоти. У меня никогда не было проблем ни с девушками, ни с приятелями. Даже друзья были, если можно их так назвать. Фрэнк Лестрейндж и Антонин Долохов. Я учился на доктора, собирался стать хирургом, как отец. Дед все пытался вырастить из меня его копию, — ответил Том на немой вопрос Гермионы. — На два года младше училась девчушка, имя такое глупое, раздражающее — Миртл. Ее весь университет знал, потому что ходила вечно заплаканная, ошивалась неподалеку от симпатичных мальчиков с подружками и постоянно ревела. Ее обижала каждая мелочь. Как сейчас помню два каштановых хвостика и постоянно красные глаза. Она была влюблена в меня.       — Ты убил ее? — тихо спросила Гермиона.       — Нечаянно, — несколько помедлив, отозвался Том. — Ты знаешь, я не отличаюсь эмоциональностью, а в ней чувства было хоть отбавляй. Она меня буквально удушала. Всегда, когда попадалась на глаза, я безумно злился, даже не могу внятно объяснить, почему именно. То ли от того, что она впадала из крайности в крайность — то захлебывалась слезами, то смехом, — но она доводила меня до ручки. А из-за того, что была влюблена в меня, преследовала, и я видел ее везде: перед занятиями, после, она заглядывала в окна, когда пары проходили на первом этаже, наблюдала за нашими тренировками, садилась неподалеку в столовой, караулила у входа в общежитие. Вечно перед глазами. Представь себе, что чувствуешь ужасный гнев каждый день, каждый час. Она меня мучила.       — Ты убил ее из-за этого? Из-за того, что она была влюблена?       — Из-за того, что не отставала. Что следила. Что увидела, как я избил человека. Что вместо того, что пожаловаться, донести в полицию или начать избегать меня, пыталась поговорить и призвать к моей совести, сколько бы я не требовал, чтобы она оставила меня в покое. В тот вечер я навсегда рассорился с дедом и зашел умыться. Нужно было допоздна задержаться в библиотеке, на носу экзамены, а я нормально не спал несколько ночей из-за учебы. Она тихо скользнула за мной, завела надоевшую шарманку о том, что нужно вести себя хорошо. Я велел ей уйти. Опять злился. Она попробовала дотронуться до меня. Один раз, второй. Я оттолкнул ее, но не рассчитал силу, и она, падая, расшибла голову об умывальник. Миртл умерла не сразу. Думаю, я мог бы спасти ее, если бы захотел, но она впервые была тихой и покорной, только лишь рвано дышала и плакала. Я успокоился, когда она умерла. Впервые за несколько месяцев, в которые она преследовала меня, я успокоился, Гермиона.       — Тебе понравилась ее смерть? — затаив дыхание, спросила она. Тому казалось, он слышал, как трепетало и дрожало сердце у нее в груди.       — Мне понравилось успокоение после нее, — он замолчал, задумавшись. Ему потребовалось несколько минут, чтобы вынырнуть из давних воспоминаний и продолжить неприятную для него часть. — Я подстроил все так, словно она сама нечаянно упала, поскользнувшись. Все поверили в это. Все, кроме ее недалекого кузена, затаившего на меня обиду. То ли потому, что я был ее последней любовью, то ли от ревности, что все ее внимание уходило не на него, а на меня, он почему-то твердо уверился, что это именно я убил ее. Кровь не вода, вот и у них так же: ходил за мной хвостиком, следил исподтишка, надеясь найти доказательства. От горя, от того, что ему никто не верит и что он не может доказать мою вину, совсем слетел с катушек. В последний день учебного года, когда я заканчивал пятый курс и должен был выбрать дальнейшее направление учебы, он ворвался в зал с бутылкой кислоты. Бросился к сцене, на которой я как раз стоял, и вылил ее мне в лицо, крича, что это за сестру. Я только и успел, что закрыть руками глаза. Меня тут же направили в больницу, а его схватили. Дед к тому моменту истратил большую часть состояния и умер, не выдержав унижения, а остатки, которые перешли мне, я потратил на лечение и пластические операции. Шрамы, правда, так никуда и не делись. Люди начали смотреть на меня, как на монстра. Думаю, это было ударом в тот момент, ведь я привык к тому, что нравился всем. Те, кого я считал друзьями, отвернулись от меня. Поняли, что это я на самом деле убил ту девочку, и не смогли оставаться рядом. Это было выше их понятий о морали. Но они так никому об этом и не рассказали, — холодно закончил Том.       — Ты убил и их?       Он качнул головой, на мгновение забыв, что Гермиона не могла этого видеть.       — Не совсем. Но они не смогли больше говорить. Слишком долго думали, нужно ли идти в полицию, и я успел прийти в себя. Авария. Бум, — протянул он, заставив ее сжаться. — Фрэнк больше не может ходить, Антонин — видеть. Со своими проблемами они совсем забыли обо мне. К тому времени, как вспомнили, мне пришлось уехать. Я не мог оставаться в университете, не мог выходить на улицы. Меня за человека не считали, так что они в память о нашей дружбе приняли меня за мертвого.       Том знал, что Гермиона чувствовала, что он не все рассказал ей. Не рассказал, что они говорили с Фрэнком и Антонином после аварии, что они договорились хранить этот секрет. Он знал их темные дела, они — его. Но они все еще были людьми, более того, были его друзьями, поэтому видели монстра не снаружи, а внутри. Они понимали, что в конечном счете монстр сожрет и их — почти сожрал — и отступили. Их дружба равнялась одному договору и молчанию. Стоила сущие копейки, ведь тогда Том уже знал, что сумеет заставить молчать любого человека.       — Считай, что эти шрамы — мое наказание. То убийство совершил еще тот, кто мог бы стать лучше. Но после того, как я не помог Миртл, получил удовольствие от ее смерти, а затем почти убил своих друзей, я перестал быть человеком. Обычные законы, ваши законы больше не касаются меня. Ты же видишь, я так и не получил другого наказания. Довольствуюсь этим самосудом, — саркастично отозвался он о шрамах.       Было ли ошибкой то, как он рассказал Гермионе обо всем? Нужна ли ей была честность? Или стоило все же смягчить эту историю?       Том внимательно наблюдает за ней. Гермиона молчит. Она бледнее обычного.       — Ты — человек, — тихо произнесла она. — Человек, которого не любили ребенком, использовали. Грешник. Деньги, вседозволенность, любовь окружающих извратили тебя. Был бы кто-то обычный, он бы не пришел к убийствам, но ты — особенный. Особенный, но все же человек. Не монстр. И тебя ждет наказание. Эти шрамы — доказательство того, что ты можешь и получишь по заслугам.       Вдруг она поднялась и, приближаясь к нему, стянула повязку. Наблюдая за ней, Том не шевельнулся. Ее темные глаза, в полутьме показавшиеся ему черными, его глазами, жадно и упрямо разглядывали открывшееся им лицо. Гермиона замерла совсем рядом, нависла над ним. Том чувствовал тепло ее тела.       Ее ладони легли на его щеки. Пальцы заскользили по шрамам. Он сглотнул. Вдруг стало жарко.       — Твое наказание будет страшным, — прошептала Гермиона. — И оно не закончится на этом свете. Ты будешь страдать и после смерти. Пока я тебя помню, ты будешь страдать.       Том резко поднялся и схватил ее голову горящими ладонями. Поцеловал. В первые секунды, от шока не понимая, что происходит, Гермиона не оттолкнула его. Этого было достаточно.       Ее черные глаза были полны ненависти. Она вывернулась из рук Тома и отбежала в другую часть подвала, тяжело дыша. Показательно вытерла губы. Ненависть заполняла собой легкие и тело.       Он дал ей еще один повод ненавидеть себя. Дал нарочно, ведь он наконец понимал, почему именно в Гермионе есть все недоступное ему, почему он стремится к ней, желает ее, ч-у-в-с-т-в-у-е-т что-то рядом с ней. Все это исходит лишь из одного: Гермиона — его наказание.