Узел

      Том закрывает глаза и раз за разом вспоминает тот поцелуй с Гермионой. Он выпускает из внимания ее показное отвращение, ее испуганные и пылающие злобой черные глаза, словно у загнанного в ловушку зверька, следящие за каждым его действием, напряжение во всем ее хрупком, обтянутом серой кожей, теле, пока она дожидалась его дальнейших действий. Все это неважно. Важно лишь то, что он целовал ее. Что он целовал ее, пока она была в сознании.       Эта мысль заставляет мурашки пробежаться по коже. Том вспоминает ее губы и дыхание, и ему кажется, что он чувствует этот поцелуй заново. П-р-о-ч-у-в-с-т-в-о-в-а-т-ь. Вдруг это стало возможным.       Том смеется. Он чувствует.

***

      Он старается не замечать назойливо застрявшее под ребрами колкое предчувствие того, что их с Гермионой драма приближается к своей кульминации.       Чувство — вот то, что должно занимать людей в эту ночь.

***

      Белесая молния разворотила свинцовые небеса, словно божественная стрела вспышкой пронеслась сквозь облака, ударив куда-то в землю. За окном бесновался страшный дождь. Его стук — монотонная барабанная дробь — загнал всех бездомных кошек, хозяйничавших на районе, в укромные местечки. Капли сбивали жаркую и грязную пыль, унося в канализации. Вместе с этим дождем медленно растворялся август, до конца которого оставалось несколько дней.       Давно забытый календарь в комнате Гарри кричал красным июльским выходным, обещавшим долгое и беззаботное лето. На деле же, с тех пор минуло почти два месяца.       — Я постелю тебе, — с трудом отводя взгляд от страшно качавшихся макушек деревьев, грозившихся опрокинуть стволы и показать всему миру мощные крючковатые корни, говорит Гарри сидевшему на его кровати Рону. Тот кивает, не отрываясь от шахматной доски. Рядом лежит раскрытый где-то в конце справочник со всякими выигрышными комбинациями, которые Рон изучает. — Ночуй сегодня у меня. Погода жуть.       — Твоя тетка завтра испепелит меня взглядом, — пожал плечами Рон и миролюбиво усмехнулся. — И будет вместо Рональда Уизли курочка-гриль.       — У нас как раз нечего завтракать, — поддержал его настроение Гарри. Что-то забытое, смеющееся теплилось в груди, но не выбиралось. Спряталось в маленькую шкатулочку, закрылось на семь замков, да так, что не отопрешь теперь. Улыбка тает на губах так же быстро, как появляется, оставляя после себя горькое и стыдливое послевкусие. Гарри видит, что и Рон разделяет его, и они, замолкая, прячут глаза. Кажется, будто они чужие друг другу люди. После пропажи Гермионы все сломалось.       Гарри чувствует, что и он сам, и Рон далеко не те Гарри и Рон, которыми они были в начале лета. Вместо них сидят два новых и незнакомых ни себе, ни друг другу человека, не понимают, что они тут делают, как жить дальше и стоит ли и выискивают ответ в делах, раньше занимавших их, либо в делах, которые должны были занять.       Гарри знает, что Рон потерял интерес к шахматам, но все равно упорно просит его сыграть с ним партию-две при встрече.       Рон знает, что никогда не любивший читать Гарри восполняет пробелы в знаниях, о которых постоянно твердила Гермиона, и прячет взятые в ее доме книги под кроватью.       Гарри знает, что Рон пытается заглушить вечную душевную боль. Он медленно пьянеет, а пьяный не испытывает облегчения, так что от алкоголя он отказался после первой попытки забыться. Сейчас он курит. Много курит. Чуть ли не по пачке в день.       Рон знает, что Гарри, боясь утонуть в чувстве вины, старается затоптать его физической активностью. Он наматывает круги по городу на велосипеде по утрам (он почти не спит ночами, так что рано вставать для него не проблема), бегает по вечерам и постоянно ищет все новые и новые способы изнурить себя.       Гарри знает, что Рон бесцельно обновляет листовки с улыбающимся лицом Гермионы и расклеивает их по городу. Ничего не помогает, но он раз за разом распечатывает новые и в одиночку находит им места.       Рон знает, что Гарри больно.       Гарри знает, что Рону больно.       И лишь одно это знание о страдании другого помогает им держаться. Сейчас, глядя на то и дело вспыхивающие в небесах молнии, Гарри вдруг ясно осознает, насколько сильно он нуждается в этом новом человеке, приютившим свою душу в теле Рона Уизли. Еще несколько дней назад он как самый последний дурак размышлял о том, что их дружба зашла в тупик и развалилась вместе с пропажей Гермионы, боялся этих мыслей, но все никак не мог отогнать их от себя.       А сейчас этот человек, этот Рон — до дыр изученный старый и незнакомый новый — просто играл на его кровати в шахматы сам с собой, а Гарри задыхался от понимания того, насколько он ему важен. Если бы Рона не было рядом все это время, Гарри, кажется, не удержался бы и пустил себе пулю в висок.       Или бросился под машину. Утопился в ванной. Сделал бы что-то глупое, отчаянное, что должно было бы принести долгожданное спокойствие, но привело бы лишь к новым страданиям.       Рон был рядом. Да, он поменялся — стал более отчужденным, молчаливым, весь ссутулился и спрятался в скорлупу, в одиночестве переживая потерю Гермионы и обвиняя себя. Ему было так же плохо, как и Гарри. И как в такой момент Гарри мог думать о том, что их дружба оборвалась? Их дружба, скрепленная детскими травмами, слезами, криками, ссорами, разлуками и воссоединениями, их дружба, состоящая из преданности, защиты, веры и любви не могла оборваться так легко!       Они потеряли важную часть себя, но не то, что соединяло их. Гарри казалось, что с исчезновением Гермионы все его прежние цели, надежды и отношения утратили краски и покрылись блеклой пленкой, высветились в новом свете, превратившись во что-то глупое, далекое и не имеющее смысла, но Рон… Рон не был «всем».       Сегодня Гарри планировал поговорить о холодности между ними, поэтому и позвал его, но так просто этот разговор стал ненужным: всего лишь пошел дождь, и Гарри, не думая, сказал Рону оставаться. Он бы не сказал так чужому человеку, выбрав вместо этого предложить зонт и подождать, пока погода чуть поуспокоится, но это был Рон.       Как просто мучивший его пазл сложился.       — Мне было стыдно, что мы продолжаем жить без Гермионы. Общаться без нее, улыбаться, что-то делать. Я некрасиво себя вел в последнее время, — хрипло признается Гарри. Он не оборачивается и не видит лица Рона. Его глаза прикованы к качающимся из стороны в сторону под напором ветра макушкам деревьев. На несколько мгновений одна из веток запуталась в проводах и грозилась вот-вот разорвать их, но под очередным порывом взлетела вверх. Провода, задрожав, вернулись на место.       Как бы странно это ни было, Гарри вдруг почувствовал себя этой веткой.       — Я знаю. У тебя все на лице написано.       Этих нескольких предложений было достаточно для того, чтобы разъяснить все, происходившее в их душах. Гарри слабо улыбнулся и прислонился лбом к стеклу. Впервые улыбка рядом с Роном не вызвала в нем той горечи, которая отравляла его жизнь в последние недели.       Стыд и чувство вины постепенно сходили на нет. Это началось благодаря Луне, которая старательно вытаскивала его из состояния, в котором все концентрировалось на Гермионе и на том, что они не могли найти ее, а закончилось сейчас, рядом с Роном. Гарри признался в том, что злость на него, вспыхивающая в глубине глаз, была той самой злостью на самого себя от постоянной мысли, что они делают недостаточно. Он хотел бы знать, что Рон справлялся лучше, и втайне даже для самого себя внушал это сердцу, после чего обвинял Рона в чем-то. Рон тоже ругался с ним, тоже злился. Их дружба пошатнулась от накала ненависти, особенно сильно воспылавшей, когда Рон увидел, как Луна смотрит на Гарри.       Но сейчас этот дождь, кажется, смывал не только пыль, но и ненависть. Они устали бессмысленно и исподтишка бороться друг с другом. Пришло время вспомнить, что они были на одной стороне.       — Тебе ведь нравится Луна? — донесся до него голос Рона, наконец закончившего с шахматами и поднявшего рыжую голову. Гарри оглянулся и удивленно приподнял брови, не понимая, к чему он это спрашивает. Лицо Рона было непроницаемо. — Нравится или нет?       — Нравится.       — Когда я шел к тебе, она уходила в своих разноцветных очках, — Рон особенно выделил нелюбимую им деталь в странности Луны — очки, сквозь которые она то ли духов, то ли каких-то особенных микробов видела. Он специально не запоминал, сколько бы она не объясняла. — Сказала, что в парк. Боюсь, как бы не потерялась в такой шторм. Встреть ее. И признайся наконец. Гермиона будет только рада. Она будет рада, когда вернется.       Не успевая мыслями за действиями, Гарри соскочил с подоконника и бросился к двери.       — Я быстро! — только и крикнул он.       Слова Рона разрушили неловкость между ними. Выбежав на улицу и тут же промокнув до нитки, Гарри прищурился, пытаясь выглядеть Луну, и бегом, скользя подошвами по лужам, поспешил в сторону парка. Голова опустела. Бурлящая, волнующаяся погода захватила все его сознание. Мелькающие молнии, то и дело освещавшие улицу, заставляли сердце вздрагивать. Божественные стрелы теперь пронизывали его насквозь.       Гарри хотелось смеяться. И он смеялся. Смеялся за все те дни, когда сдерживал себя и обвинял в малейшей положительной эмоции. Смеялся потому, что ему нравилась Луна. Смеялся потому, что Рон был его лучшим другом и понимал его. Смеялся потому, что Гермиона найдется — обязательно найдется — и улыбнется им.       А еще он смеялся потому, что заканчивался август и начинался золотой сезон — осень. Он смеялся потому, что хотел жить. И именно это страстное, жгучее и все-таки прорезавшееся из глубины души желание сейчас захватило его всего. Это желание было сродни блестящей молнии, живущей лишь мгновения, но мгновения яркие. Это желание было огнем. Гарри сам — огонь жизни.       Он находит Полумну спрятавшейся под козырьком пекарни. Она мокрая насквозь, светло-желтое платье в розовый цветочек облепило ее тело, золотистые волосы собраны в хвост на затылке. Обувь — разноцветные старые кроссовки — зачем-то стояла чуть впереди, уже не под козырьком, и в нее набиралась вода.       Гарри подскочил к Полумне, улыбнувшейся ему. Она сказала что-то о том, что знала, что он придет. Гарри плохо слышал ее. Он разглядывал ее лицо. По розовой щеке стекали несколько дождливых капель, и он осторожно стер их пальцами.       — Можно я тебя поцелую? — крикнул он.       — Что?       — Я тебя поцелую?       Лицо Полумны расцвело, и она, плохо сдерживая улыбку, кивнула.       Гарри притянулся к губам, которые не выходили у него из головы, за что он буквально ненавидел себя. И чувство, все это время сдерживаемое глубоко внутри, полностью поглотило его. Чувство к Полумне было жизнью, вздохом утопающего, которого вытащили на землю, шансом выжить.       Гарри любил ее. И эта любовь его спасала.

***

      Рон открыл нараспашку окно в комнате Гарри и полной грудью втянул пропитавшийся дождем воздух. Он был рад, что Гарри влюбился в Полумну, и сегодня он от чистого сердца желал, чтобы у них все наладилось. Ненависть к тому, что Гарри может любить кого-то в такое время, медленно деформировалась в желание отомстить, с которым Рон вставал и ложился.       Он станет убийцей от любви. От вдруг понятой, а оттого такой болезненной любви к Гермионе.       Он не успел встретить ее в дождь и спрятать под зонтиком. Он не знал, что должен был успеть.       А сейчас другой огонь, совершенно не похожий на тот, что зажегся в Гарри, испепелял его. Адский огонь злобы, смерти. Рон жаждал крови и развязки. Его руки чесались. Он был уверен, что они чесались от желания убить.       Убить его.