Узел

      Тому кажется, что у Гермионы началась лихорадка. Не обычная, известная всем врачам, описанная в прочтенных им книгах и учебниках и знакомая при личной встрече с ее носителем, нет, другая. Душевная лихорадка — так он называет ее состояние. У Гермионы безбашенно блестят глаза. Эти огни полны отчаяния, горя, смелости и желания бороться — с собой ли, с миром, она еще не решила. Ее глаза горят сумасшедшими огнями. Сумасшедшими, безбашенными — называть так проще всего, потому что их яркий и болезненный блеск буквально кричит о том, что рассудок хозяйки помутился.       Она больше не надевает повязку. Да уже и нет смысла. Тому приходится мириться с ее глазами, но он даже рад. Вместе с этим лихорадочным блеском к Гермионе вернулась жизнь. У нее словно открылось второе дыхание, и она ожила. Даже серость ее кожи, лишенной солнечного света, больше так не волновала. Вместе с блеском глаз Гермиона наконец сумела отказаться от потерянной прошлой себя и найти новую.       Но это принесло и другое: с потерей прошлого «я» ушел и страх перед Томом. Один из симптомов душевной лихорадки — больной теряет чувство реальности и страха. Гермиона лишилась еще и здравого смысла.       Это не сразу бросилось в глаза, проявляясь в мелочах: сначала она оттолкнула от себя тарелку с пищей, на зло Тому стянула повязку с глаз и упрямо посмотрела в его лицо. Потом — швырнула принесенную им книгу в закрывшуюся за ним подвальную дверь. Дальше — хуже — разломала несколько оставленных ей пластинок с музыкой. А когда Том, начиная злиться, потребовал от нее объяснения, глядя на него с этим жарким лихорадочным блеском, Гермиона опрокинула стоявший на столе магнитофон.       Мгновение она удивленно, словно опомнившись, смотрела на парочку отлетевших деталей. В свете тусклой лампы наливались раскиданные по столу обломки пластинок. Казалось, они были вымазаны маслом — мягкие, покатые, вроде бы совсем не твердые, но так легко сломавшиеся в ее руках. Ненастоящие. Все ей казалось ненастоящим в приступе болезни.       Гермиона облизала пересохшие губы. И прежде, чем Том повысил на нее голос или сотворил что-то другое, дурное, она зажала ладонями уши, зажмурилась и закричала. Он лишь сделал шаг навстречу ей.       Том хотел было встряхнуть ее хорошенько, но что-то остановило. Это был интерес. Проклятый для него интерес. Больше, чем выплеснуть на нее обуявшую его злость, он желал выяснить, насколько далеко зайдет душевная лихорадка Гермионы.       Он был ужасным врачом. Хотя в этот миг он был даже не врачом, он был ученым. Ученым сумасшедшим, а оттого страстно увлеченным своими экспериментами. Он не знал морали, не знал ничего человеческого и, самое главное, не знал, когда сможет (и сможет ли?) остановиться.       Том принял выжидательную позицию.       После инцидента с магнитофоном Гермиона ненадолго успокоилась. Она послушно ела все, что Том ей приносил, коротко отвечала ему. Не читала. Не слушала музыку. Несколько дней подряд она сидела на матрасе, словно затравленный зверек. Том наблюдал.       Он принес ей коробку шоколадных фонданов. Гермиона съела несколько конфет. Предложил расчесать волосы — подозрительно рассматривая его пару секунд, она поднялась со своего укромного местечка на матрасе и опасливо приблизилась. Устроилась на стуле. Сцепила руки в замок. Том видел, что она до боли сильно врезалась ногтями в кожу. Еще немного — и порвет. Кровавые струйки добавят цвета в ее серость.       Но этого не произошло. Том заплел ей волосы в толстую косу. Провел ладонью по плечу. Скользнул к лопатке. Гермиона вся вытянулась, но ничего не сказала.       Том отступил. Желая раззадорить ее, повернувшуюся и мрачно глянувшую на него, насмешливо усмехнулся. Он знал, что его изуродованное шрамами лицо выглядело ужасно, тем более ужасно, когда он улыбался, насмехался или приоткрывал рот, и пользовался этим. Гермиона бессильно сжала и разжала пальцы. Выдохнула. Лихорадочный огонек — цвет янтаря, плавящий ее почерневшие глаза — вновь вспыхнул.       Тому нравилось его подпитывать. Он словно добывал топливо, подбрасывал дрова, и пламя в Гермионе все разгоралось и разгоралось. Ее ярость на поцелуй, на то, что Том держит ее в подвале в неволе, пробудила в ней другие, усопшие чувства. Том ими н-а-с-л-а-ж-д-а-л-с-я.       Однажды ночью Гермиона дошла до пика. Ее душевная лихорадка вылилась в кульминацию.       Том как обычно принес ей ужин и, уже не удивляясь, взглянул в открытые ему болезненные глаза, казавшиеся кукольно-большими на сером личике. Гермиона, встречая его, поднялась с матраса. Жарко пылали ее щеки, плотно были сжаты пухлые губы. Том облизнул взглядом открывшуюся ему ключицу, тонкую шейку, неаккуратно выпавший из пучка локон. Гермиона обнимала себя тонкими руками и наблюдала за ним.       Как обычно Том поставил ужин на стол. Как обычно отодвинул ей стул и жестом пригласил к ее месту. Как обычно налил ей воды в стакан.       Гермиона наблюдала. Не приближалась.       Она дождалась того, что Том вновь полностью обратил на нее свое внимание, и только после этого заговорила. Но говорила она странные, не свойственные ей вещи; Том никогда и не предполагал, что подобная грязь может сорваться с ее языка:       — Ты хочешь меня? Все из-за этого? Ты хочешь, но почему-то не можешь себе позволить воспользоваться мной. Так ведь?       Взор фокусировался только на ее злобно блестящих глазах. Казалось, вокруг плыли пол и стены, и сама Гермиона рассеивалась, словно состояла из мелких частичек энергии, которые в воображении Тома собирались в единого человека. Он смотрел на ее лицо, видел ее глаза и впервые в жизни хотел смотреть в человеческие глаза как можно дольше. Никогда он еще не испытывал подобного. В глазах Гермионы было что-то эфемерное, необъяснимое, пленящее, и это что-то заставляло его видеть только их.       Она прищурилась.       — Сделай все, что ты хочешь, — с трудом выдавила она. Пальцы сжали воротник растянутой футболки. Тоже поплыли. Только ее глаза горели двумя углями.       Сделай и отпусти, — не договорили ее манящие губы.       Том шагнул к ней. Гермиона не отступила. Он, словно дразнясь, вытанцовывая хабанеру на дрожащих струнах ее души, осторожно дотронулся до ее руки, сжимающей воротник, и разомкнул холодные пальцы. Притянул ее ладонь к своему лицу, к шрамам. Гермиона во все глаза наблюдала за ним. Боялась. Не хотела. Но отчаяние выплескивалось из нее, и она молчаливо все позволяла.       Она позволила Тому поцеловать ее в щеку. Во вторую. В лоб.       В губы.       Судорожно втянула в себя воздух, в упор глянула в его глаза своими безумными, лихорадочными. Том замер. Интерес плавил внутренности. Его маленькая игра вышла на новый уровень.       Гермиона сама потянулась к его губам и поцеловала.       Вот к чему привела данная ей частичная свобода. Он позволял ей делать то, что она хотела. Чувствуя это, она пробовала, как далеко может зайти. Встала на эту дорожку со страхом, не ударит ли Том ее вновь, не сделает ли больно? Но как только она начала, и Том позволил ей хозяйничать, она покатилась по наклонной. Остановиться уже не получилось, да Гермиона и не смогла бы — ее душевная лихорадка не позволила бы.       Так что Гермиона распалялась все больше и больше. В конце концов она со всей силы врезалась в бетонную стену страшного для нее осознания, что вся ее новообретенная свобода ограниченна. Понимание того, что она заперта и находится в полной власти Тома настигло ее вновь, но ощущалось в разы болезненнее. Том как будто бы воткнул в нее сотню и один кинжалов одновременно. Вновь накачал наркотиками, а сейчас ничего не понимающая Гермиона очнулась в дикой ломке.       Жаль только, она не смогла забыться до конца. Рассудок не затуманился. Вся ее свобода была заперта в квадратной комнате подвала. Ключ к выходу был у Тома.       И она не нашла способа лучше добиться его.       Рука Тома скользнула по открытой части ключицы, вниз по футболке. Вслед его прикосновению по коже Гермионы бежали мурашки. Но она отвечала на его поцелуй, не отходила. Она задавливала свое отвращение. В этом помогала ее душевная лихорадка, обуявшая пламенем тело и дух. Гермиона зациклилась на единственной мысли, и пока она была верна ей, она готова была пойти на многое.       Целуя ее, Том понемногу начал оттеснять ее к матрасу. Гермиона поддавалась. Лишь раз дрогнули ее губы, поцелуй прервался, и ее мерцающие, пьянящие глаза испуганно и любопытно воззрились на Тома. Но следом она вновь поцеловала его, ее руки легли ему на плечи.       Том стянул с нее футболку, обнажая верх. Он почувствовал, как пальцы Гермионы на мгновение стыдливо сжали ткань его рубашки. Ему казалось, что он слышит, как бьется ее (или его?) сердце.       Пятки Гермионы уперлись в матрас.       Голова туманилась.       Но Том был сильнее ее. В их догонялках ведущим был он.       Он разорвал поцелуй и отступил от Гермионы на шаг. Она наблюдала за ним широко распахнутыми глазами. Алели зацелованные пухлые губы. Резиновое время тянулось до одури медленно, разукрашивая происходящее в ослепительные краски эмоций. В воздухе сгущались злость, стыд и отчаяние. Вот Гермиона моргнула, понимая, что все закончилось, не успев начаться; безвольно упали ее руки. Том не представлял, скольких сил ей стоило не поднять их и не попытаться прикрыть обнаженную грудь.       Он уронил ее футболку на пол. Подарил улыбку. Ее улыбку.       Краска залила лицо Гермионы. Она уже знала, что он сделает дальше. Понимала, что ее поступок не принес ей ничего хорошего — лишь растоптал ее гордость. Том не потерял интерес к ней. Наоборот, он лишь сильнее вспыхнул в груди, разливаясь теплом под ребрами.       — Разве теперь я могу отпустить тебя? Когда ты уже моя.       Сегодня Том оставит Гермиону в одиночестве, но не одну. Не завтра, но совсем скоро вберет ее в себя полностью. Кажется, он знает, как это сделать. Теперь знает.       Ему нужна последняя проверка. Цветные глаза. Только затем он получит Гермиону полностью. И вместе с этим он заберет у нее все то, что принадлежит ему.       Осталось совсем немного.