Разбуженные ветром

Заходя обратно в сад, Михаил понимал, что отец слышит его шаги. Дмитрий всегда отличался каким-то звериным чутьём. Он был ловок, силён, всё замечал, всё знал. Когда Миша приходил домой со школы, неся в портфеле тройку, Демидов уже откуда-то знал это. Мальчику оставалось только поражаться волшебству отца, внутренне сжимаясь. Как-то в мае он вернулся с двойкой по истории. Ему уже было тринадцать, и несогласие с «не таким как все» было глубже, чем в раннем детстве. Хотелось быть как все. Гонять с пацанами на велосипедах и падать, сдирая колени до крови. Больно, зато как все. Есть мороженое в прохладных старых кинотеатрах, глядя на то, как любимая артистка Сталина, Любовь Орлова, лучезарно улыбается, начиная петь очередную лирическую песню. А дни рождения одноклассников? Его ведь часто звали, но он никуда не ходил, потому что отец был против. — Что там возишься? — сурово спросил Демидов. Его чёрная тень тяжело нависла над порогом гостиной. Подросток возился со шнурками, низко опустив голову. Ему было страшно, а душу жутью обжигала двойка, лежащая в портфеле. Миша молчал. Тогда мужчина подошёл к нему, скрипя начищенными сапогами, схватил портфель и начал вываливать его содержимое прямо на пол. В углу губ Дмитрия тлела сигарета. — Чёртов недоумок. Даже не тройка, а двойка. Ты катишься в яму, где и проживёшь всю свою жизнь, — злобно резюмировал Демидов, просмотрев дневник. Затем, отшвырнув его, схватил Михаила за ухо и, почти что отрывая его, потащил в гостиную. Как школьник плакал, как умолять не совершать расправы, но Дмитрий беспощадно выходил его ремнём, даже по лицу прилетело. А потом Миша долго стоял в углу, размазывая по лицу слёзы. Захлёбываясь ими в тихой истерике. Все эти годы Демидов-младший жил без воспоминаний. Так проще. Теперь же тёмный силуэт дома, разбивающий летний сумрак, напоминал обо всём, что между ним и отцом когда-то было. Михаил вошёл в дом. Слов для родителя у него не было. Внутренний тупик. Просто нужна помощь. Срочно. И что тут ещё добавишь? — Отец, я понимаю, что ты, вероятно, всё ещё зол за меня, но я никогда ничего у тебя не просил. Разве нет? — заговорил Михаил, увидев седой затылок. Демидов сидел в кресле и смотрел в маленький экран такого же небольшого телевизора «Юность». Передавали новости. — Ты не считаешь, что раз в жизни можно помочь сыну? — почти в бессилии добавил Михаил и, подойдя, сел рядом с отцом на диван. Строгий профиль генерал-полковника, сдвинутые на переносице брови и горящие карие глаза — всё это заставило Демидова-младшего стушеваться. Исчезла появившаяся прыть. Как говорить с этим человеком? На что давить? У Дмитрия никогда не было слабых мест. Это Михаил прекрасно помнил. — Я только что звонил другу. Его вызывают. Значит, и обо мне скоро узнают… — Уже узнали. — Что? — внутри у Михаила всё оборвалось. — Узнали, что ты спекулянт и трепло. Балбес, словом, — повернув голову к сыну, с нотками холодной язвительности отозвался мужчина. — Но… как… ты сдал меня?! — А ты что думал? Что я позволю отсиживаться в своём доме советскому преступнику? Нет, со мной это не пройдёт. В ужасе, в смутном отчаянии Михаил понял, что совершил страшную ошибку. Ему не нужно было приезжать сюда и надеяться, что эти длинные годы сделали Демидова мягче. Всё стало только хуже. Он вскочил, в гневе сжимая руки в кулаки. — Предатель! Как ты мог! Ты… Иуда! — выкрикнул раскрасневшийся Михаил. Он был готов наброситься на Дмитрия с кулаками, но был слишком надрессирован им же. И даже в таком состоянии и после всего услышанного, не осмелился. — Тряпка и слюнтяй. Жаль, что ты вообще появился на свет, — отчеканил Демидов с холодным, совершенно ничего не выражающим лицом. Михаил, не помня себя, вывалился из дома. Не успел он добежать до калитки, как его взяли под руки. Двое. И буквально затащили в машину, дежурившую у дачи Демидовых. Что-то внутри подсказывало, что лучше не сопротивляться. Он всё объяснит. Может быть, его поймут. Сидя в салоне, Михаил просто закрыл лицо руками, коря себя за наивность. Сейчас мог бы быть уже где-нибудь в Ростове, есть вяленого леща и сладкие абрикосы. Вместо этого его везут на допрос, а потом… О том, что будет потом, думать совсем не хотелось. Его везли достаточно долго. Потом завели в здание КГБ, но почему-то не через центральный вход. Вели по коридорам, освещённым блёклым светом лампочек, и в конечном итоге оставили в пустой холодной камере. Михаила трясло. Он долго сидел на жёсткой лавке, тупо глядя перед собой, потом лёг и провалился в болезненное забытьё. Его разбудили грубые руки. — На допрос! — велел мужчина в форме, теребя плечо Демидова. Тот встал, ощущая дикую боль в спине и боку. Хотелось выпить кофе и принять душ, и одна только мысль, что всё это ждёт его ой как нескоро, порождала дикое желание волком выть. Михаила завели в помещение. У стола стоял мужчина в форме высокого командующего. И не сразу после ночи в камере Миша увидел, что это его отец. Тень прятала его лицо.Дмитрий, как судья, что должен зачитать смертный приговор, стоял у стола, заведя руки за спину. Мрачная статуя. Губы — сжатая линия. Лейтенант вышел, оставив Демидовых наедине. Михаил не мог отвести взгляд от отца, и не понимал, что происходит.