Разбуженные ветром

На многое Михаил рассчитывал: на унижение, на равнодушие. Верил в то, что отец и сдал его. Но то, что Демидов окажется на его допросе, выступит палачом своего же отпрыска — всё это было слишком дико, даже как будто бы невозможно. Впрочем, возмущение, ужас, отвращение, всё это лопнуло, словно мыльный пузырь, когда, глядя в карие глаза отца, Миша понял, что сам прыгнул в этот капкан. Он мог бы просто уехать куда-нибудь, отсидеться. Затеряться на территории Союза не так уж и сложно. Он мог бы. Он ведь никого не убил, чёрт возьми! Но он поступил малодушно и попросту глупо. Он трусливо спрятался за спину всесильного отца, наивно полагая, что с годами Дмитрий стал мягче и, быть может, даже будет рад его видеть. Разве же прекрасна одинокая старость? Как он ошибся. И наказан. Демидов не оттаял за эти годы. Быть может, стал ещё страшнее. Стало холодно, пусто и ровно. Как будто бы Михаил оказался на заснеженном поле. Он сам виноват в том, что вообразил, будто бы отцу не всё равно, будто бы тот станет ему помогать. Видимо, заметив изменения в лице сына, Демидов вдруг заговорил. — И ни капли в тебе нет стыда, ни капли совести. Как ты живёшь, вообще? — Отстань, — тотчас ощетинился Михаил. — Бери показания, оформляй свои протоколы, и покончим с этим. — Ты надеешься на лёгкий исход, правда? Думаешь, что я просто выслушаю твой бред, поставлю пару подписей, и ты спокойно поедешь в тюрьму на пару лет? И будешь там жрать за государственный счёт? — Демидов говорил спокойно и выдержанно, а его губ коснулась лёгкая усмешка. Тёмные глаза смотрели неприязненно и даже враждебно. Мише хотелось оказаться как можно дальше. Вообще, от одного вида этих стен ему было жутко, уж не говоря об отце. — А какой ещё исход может быть? С тобой-то, шизоидным предателем… — агрессивно выплюнул Михаил. Слова сами слетали с его губ. Исчез какой-то барьер, страхом удерживающий его от громких заявлений. Дмитрий в три шага подошёл к сыну и коротким ударом ударил его в живот. Попал куда-то в нужное место, как и должно для настоящего бывалого чекист. Из глаз Михаила полетели искры. Схватившись за место удара, он рухнул на пол. Боль была острой. Дмитрий плюнул на отпрыска, затем с силой пнул его своим начищенным сапогом в лицо. Из носа хлынула кровь, забрызгивая лицо. — Ты — мелкая, ничтожная мразь. Я не воспитывал тебя таким. Ты должен был быть сильным, честным и смелым. А ты оказался слюнтяем и трусом. Мне стыдно, что в тебе моя кровь, но, увы, это не изменить. Худшее для тебя наказание — вовсе не тюрьма, а моё общество. Ты забыл, что такое порядок и дисциплина. И припёрся ко мне только в надежде, что я стал старым полоумным недоумком, который протянет к тебе дрожащие руки и скажет, что рад видеть своего мальчика. Я бы мог сейчас отправить тебя по этапу. Ты это вполне заслужил. Но я поступлю иначе. Я просто лишу тебя твоей привычной жизни. Всего, к чему ты привык. Я сделаю из тебя человека, а если не получится — ты, мразь, всё равно достаточно настрадаешься. Смерть — слишком лёгкое искупление. Ты будешь жить. И жить хреново. Когда Демидов замолчал, сырое помещение с серыми стенами заполнила звенящая тишина. Дмитрий говорил всё это спокойно, равнодушно, без капли гнева. Он умел держать себя в руках, как никто. По крайней мере, подобных людей Михаил ещё никогда не встречал. Испытывая липкий ужас от услышанного, мужчина подумал, что его отец никогда ещё, кажется, не произносил столь длинные речи. Он не любил говорить, и выражал свои мысли сухо, чётко, по делу, вкрадчиво. Когда-то по детской наивности Миша ныл, прося у Демидова почитать сказку. Чекист никак не реагировал на мальчика, продолжая делать какие-то заметки. Даже головы не поднял. Вообще, по памяти Михаила, Дмитрий почти всегда игнорировал сына, если тот приходил, чтобы пообщаться или что-то попросить. Мужчина вспоминал о мальчике только когда считал нужным прочесть нотацию или заставить что-то сделать.Демидов был прав. Остаться рядом с ним — наказание куда более изощрённое, чем арест. Но в тюрьму Миша совсем не хотел, и в глубине души был уверен, что ему удастся сбежать от Дмитрия, который вдруг решил превратить его жизнь в ад. — Ты ответишь за всё, — голос Демидова прозвучал устрашающе и глухо, словно эти угрожающие слова поглотило подземелье. Михаил хотел было сесть, так и прижимая руку к окровавленному носу, но отец тут же вжал колено в его шею, лишая воздуха, и поставил укол. Демидов-младший даже не успел понять, что происходит. Ощутил лишь то, как в кожу входит игла, а потом всё поплыло и вскоре совсем исчезло. *** Солнечные лучи прокрались по лицу. Михаил открыл глаза. За окном цвело лето, и знакомая с детства сирень стучала в стекло, а сквозь её ажурные облака просачивалось солнце. Мужчина привстал на локтях и огляделся. Он лежал на кровати, на котором спал много лет назад, когда они с отцом отдыхали на даче.«Значит, он привёз меня сюда. Ввёл снотворное. Он совсем съехал с катушек», — резюмировал Михаил. Не успел он откинуть одеяло, как на пороге возник отец. Тот был облачён в чёрные брюки и белую рубашку. Всё идеальное, чистое и аккуратное. Миша поймал себя на том, что не может привыкнуть к седым волосам отца. Дмитрий всегда был жгучим брюнетом, и годы не должны были властвовать над этим. — То, что ты избежал тюрьмы, не сделало тебя свободным человеком. Ты будешь делать то, что я говорю. Иначе кончишь в тюрьме. Поверь, я похлопочу, чтобы ты оттуда никогда не вышел, если только осмелишься сбежать. И опять не голос, а сталь. Михаил медленно сел на кровати. От услышанного сердце встревоженно клокотало в груди. — За что ты так меня ненавидишь? — прищурился Демидов-младший, словно хотел увидеть нечто скрытое, нечто сокровенное. Но Дмитрий был непробиваем. Он всем своим видом давал понять, что говорит ровно то, что думает. Лукавство, двойной смысл — всё это не было свойственно Демидову. Михаил знал, что отец искренне его ненавидит. В этом не было никакого подтекста. Так что и высматривать там было нечего. — Ненависть — слишком громкое для тебя слово. Ты достоин только презрения. Михаил криво улыбнулся и потрогал нос. Что ещё можно ожидать от этого человека? От этого исчадия ада… Вспомнилось, как однажды Дмитрий избил его, десятилетнего мальчика, за то, что тот никак не мог научиться писать ровно. Его почерк представлял из себя нечто разрозненное и малопонятное. Учительница жаловалась. На животе у Михаила всё ещё оставался след от того вечера. Он получил шрам, падая и ударяясь об острый угол стола. Демидов тогда просто ушёл, бросив избитого мальчишку, не думая о том, что ему надо бы оказать помощь. — Ты самый дерьмовый отец в мире, — вспоминая всё это, тихо произнёс Миша. — Чтобы через две минуты был в машине, тряпка, — отчеканил Демидов, с холодом и отстранённостью взирая на сына. Отвернувшись, он исчез в глубине дома, оставив Михаила в бессилии сжимать кулаки.Перед глазами возникла сцена из прошлого. Как-то давно Михаил имел глупость привести в дом одноклассников. Мальчики как мальчики. — Ты больше никогда не приведёшь в дом… этих. Дмитрий сказал это как только за ними закрылась дверь. — Но почему? — искренне расстроился ребёнок. — Ещё немного, и начнут курить, трогать девчонок, слушать запрещённую музыку. Это вульгарно и низко. Ты не такой. Ты не как они все. Запомнил? В голосе мужчины звучал напор, переливалась стальная уверенность. Миша кивнул. Ему было семь, и он ещё ничего не понимал. Знал только, что особенный. Это каждый день внушал ему отец. И он верил. Вот только смысл этих слов никак не желал доходить до детского сознания. — Ты должен верить партии и её идеалам. Всегда помнить их. Без них ты ничто, пустое место. Ни слова не должен забыть. Дмитрий сжал в холодных пальцах подбородок сына и заставил того посмотреть на себя. Михаил сморгнул, преданно глядя на отца, который тогда казался ему сильным, самым лучшим и умным. Это был единственный родной для мальчика человек. Если ему не верить, то кому? — Не каждого мальчика воспитывают так, как следует. Вот и результат — эти твои разболтанные товарищи. Кивнув ещё раз, Миша в порыве обнял мужчину. Тот легко оттолкнул сына и ушёл. Только сапоги скрипнули.