Трудное детство

      Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор был в ужасе. Только что, пройдя жизненный путь девочки, заглядывая в память магглам, он сидел в пабе своего брата и молча пил виски, не замечая, как по лицу струятся слезы. То, что испытал ребенок, было страшно. Петунья показала себя монстром, страшным, жутким. Эту магглу хотелось заавадить. Хотя теперь было понятно, почему девочка так боится… А интернат… Это же концлагерь! Как она только выжила? Как? Какая сила духа должна быть у ребенка, чтобы пережить такое? Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор понимал, что после такой ошибки ему не место в школе. И он направился в Министерство.       А маленькая девочка в это время была счастлива. Мама познакомила ее с другими старшими девочками, которые теперь ходили вместе с ней на уроки, пока «левая лапка маленькой барсучонки заживет». Ой, самое главное — у маленькой девочки теперь есть мама. Теперь Гарриэт было спокойнее — ее защищали, ей помогали кушать и даже… ну… И на занятиях помогали — показывали, как палочку держать, чтобы рука не дрожала, как говорить. Профессор Флитвик, узнавший от своих сородичей о визите девочки, очень добро разговаривал с ней, стараясь не делать резких движений. Его уроки были интересными и захватывали внимание ребенка.       Самым страшным испытанием для ребенка стало занятие у МакГонагал. Минерва не сделала надлежащих выводов из выволочки Помоны. Попробовав выгнать старшекурсницу, она наткнулась на твердое «Нет», с таким неповиновением ей встречаться еще не приходилось. Попытавшись угрожать и снимать баллы, МакГонагал добилась только возмущенного гула барсуков, которые явно собирались покинуть урок. Да еще и брезгливость во взглядах… Минерва смирилась. Оттарабанив лекцию, в ходе которой маленькая девочка не поняла ничего, МакГонагал перешла к практике. Глядя на то, как девочка пытается повторить достаточно сложный жест, Минерва, поджав губы, произнесла:       — Плохо стараетесь, мисс Поттер, минус десять баллов Хаффлпаффу.       И слезы в глазах маленькой девочки, немедленно прижатой к старшекурснице.       — Я не потерплю у себя на уроках плохого старания и шума!       Барсукам было абсолютно непонятно, что нашло на строгую, но, в целом, адекватную Маккошку. Однако, оценивая ее отношение к маленькой девочке, они, как и вороны, понимали, что учительница просто злится на ребенка за что-то. Но за что можно злиться на эту кроху?       После урока, идя по коридору, маленькая девочка спросила:       — А минус десять баллов — это что? Это подарки, да?       — Какие подарки? — не поняла старшекурсница.       — Ну, когда палочкой по попе. Они такие жгучие и чешутся потом, которые для моего блага…       Слезы в глазах старшей девочки. Ужас в глазах учеников, слышавших этот разговор. Расширенные глаза Драко Люциуса Малфоя.       — Никто и никогда не сделает тебе больно, Гарриэт. Никто и никогда, ты слышишь?       И маленькая девочка кивнула, зарываясь лицом в юбку девушки. Маленькая девочка была значительно меньше своих сверстников. Она действительно была маленькой. И дети это чувствовали. Потому ни слизеринцы, ни гриффиндорцы даже не думали чем-то обидеть малышку. Наоборот, ее часто носили на руках, даря тепло души, которого она была лишена всю свою жизнь.       Слухи в школе-интернате разлетаются мгновенно и приобретают причудливый вид, часто не относящийся к реальности. Вот и сейчас факультеты обсуждали слух о том, что Маккошка обещала выпороть малышку с факультета барсуков. Эта новость вызывала тихий пока еще ропот. Дети не могли понять такой жестокости по отношению к той, что нуждается в защите. Даже те, кого воспитывали достаточно сурово, не могли себе представить, что кто-то будет называть розги «подарками». Одно существование этой девочки прекратило открытую вражду факультетов. В Большом зале же случилось чудо.       Северус Снейп, переживавший свой урок, смотрел на девочку, не походившую ни на Лили, ни на Джеймса. Сегодня он сам аппарировал к Петунье и выпотрошил ей мозги, едва не заавадив жестокую магглу, а потом побывал и в интернате… И теперь, глядя на маленькую девочку, которая с криком «Мама!» бежала к Тонкс, уже готовящейся подхватить на руки ребенка, Северус чувствовал себя сволочью. Прав был мистер Диггори, ну и урод же он. С этим надо было что-то делать.       Поднявшись, он сделал шаг к столу барсуков. Глядя на идущего Снейпа, дети прекращали разговоры и замирали, барсуки же напряглись. Некоторые вытащили палочки. Опустившись на корточки перед местом, где сидела, прижавшись к мисс Тонкс, маленькая девочка, профессор Снейп сказал тихим, спокойным голосом:       — Мисс Поттер. Я прошу простить меня. Я вовсе не хотел вас пугать.       После чего встал и ушел из зала, не дожидаясь ответа. Барсуки пораженно замерли, да что там барсуки — весь зал остолбенел. А Гарриэт сказала:       — У дяди очень болит тут, — и показала на грудь. — Ему нужно отпустить боль, чтобы она ушла.       И это стало вторым шоком. Девочка не сердилась на профессора, она ему сопереживала. Этот урок дети Хогвартса запомнят навсегда.

***

      Альбус Дамблдор вернулся в школу. Не отпустили, попросили еще подиректорствовать, но остальные должности он с себя сложил. Нельзя быть судьей тому, кто так ошибается. Появившись в своем кабинете, он начал раздумывать, как исправить ситуацию. Ну, магглам уже рассказали, что происходит в интернате, который, на деле, приют. Он сам и рассказал Джону* и даже показал. Но это наказание, а не исправление. Что делать?       В кабинет стремительно вошла МакГонагал.       — Альбус, это неслыханно! Такое неповиновение!       — Что случилась, Минерва?       — Эта разленившаяся Поттер…       — Разленившаяся? — Дамблдор неожиданно вскипел. — Да что ты о ней знаешь?       Опустив воспоминания в Омут Памяти, директор чуть ли не силой засунул туда своего заместителя. Там было много… И рассказ Петуньи об «Уродке», и воспоминания врача, и воспоминания парамедика, впервые в жизни увидевшего ребенка с разорванной промежностью. Потом воспоминания сестер-монашек с твердой уверенностью в своей правоте. И везде, везде было лицо «этой Поттер». Обезображенное болью, погасшее, отчаявшееся, смирившееся. Лицо маленькой девочки, пережившей такое, что инквизитор бы просыпался в кошмарах. И он не отпускал Минерву, пока та не досмотрела до конца. Из омута вышла уже отчаянно плачущая женщина. Какой бы ни была Минерва МакГонагал, спокойно смотреть на истязания ребенка она не могла.       — Альбус… Как же так? Как такое может быть?       — Вот так…       — Я дура, Альбус. Давай ты меня уволишь?       — Не давай. Мне самому не дали уйти. Так что будем исправлять, что наворотили.       — Знаешь, а девочка называет мамой мисс Тонкс с шестого курса Хафлпаффа.       — Вот и хорошо, значит, есть та, что отогреет девочку. Знаешь, я много видел таких детей в лагерях Геллерта. Если удавалось отогреть, то они нормально росли…       — А если нет?       Альбус промолчал. Молчание было красноречивее слов. Любых слов.       Тут внезапно камин озарился зеленой вспышкой, и на ковер ступила Андромеда Тонкс, которая явно была не в духе. На это указывали и плотно сжатые губы, и письмо, зажатое в руке, и мечущие молнии глаза.       — Дамблдор! Это что такое, я вас спрашиваю? Почему я вдруг узнаю, что стала бабушкой? Что в вашей школе происходит?!       — Ты правильно воспитала свою дочь, Меда, — тихо проговорила Минерва, а Дамблдор просто показал рукой на Омут.       Раздраженная женщина нырнула головой в артефакт, а Минерва просто всхлипывала, вспоминая… Только что просмотренные картины стояли перед глазами. Она и предположить не могла, что такое может быть. Дочь протестантского священника, видевшая очень разное отношение, не могла представить, что в современном мире могут повториться давно, казалось, забытые ужасы.       Из Омута вывалилась Андромеда. Упав в кресло, наколдованное Альбусом, она пыталась отдышаться.       — Кто это? О ком это?       — Это моя самая большая в жизни ошибка, Меда, — проговорил Дамблдор. — Это девочка, которой твоя дочь стала мамой. Гарриэт Поттер.       — Значит, вот оно как… Как же так, Альбус?       — Ну откуда я мог знать, что Петунья такая… такая…       — Тварь? — спросила Минерва.       — Ты, Меда, не пугай ребенка, хорошо? И не ругай дочь, она правильно поступила. Может быть, она спасла жизнь Гарриэт, согласившись быть ее мамой.

***

      Маленькая девочка разучивала свое настоящее имя, сидя на коленях самой лучшей мамы на свете.       — Как тебя зовут?       — Уро… ой.       — Тебя зовут Гарриэт. Давай вместе повторим: Гар-ри-эт.       — Гар-ри-эт. Ой, получилось!       — Ты моя умница. Вот тебе печенька за это.       А другие смотрели на эту пару и поражались огромному доброму сердцу своей соученицы, о которой они, оказывается, ничего не знали. Отложив в сторону все дела, девушка возилась с ребенком, помогая ему освоиться, успокоиться и начать жить. Даже дети, отчаянно скучавшие по родителям в школе, не завидовали. Они учились сопереживать.       Дверь в гостиную открылась, и вошла Андромеда. Быстро найдя взглядом дочь, она замерла, наблюдая, как ее девочка возится с Гарриэт. Узнавая себя, свои интонации, движения, даже слова. Видела, как маленькая девочка прижимается к ее дочери, и понимала, что все заготовленные слова вылетели из головы. «Нет, значит, буду бабушкой», — подумала Андромеда и медленно подошла к только сейчас ее заметившей дочери, которая ойкнула и как-то очень быстро закрыла девочку собой. Это почти рефлекторное движение вызвало слезы на глазах Андромеды. Она присела на диванчик и, глядя маленькой девочке в глаза, сказала:       — Ну здравствуй, малышка.       Маленькая девочка несмело улыбнулась и спросила:       — Мамочка, а кто это?       Но Нимфадора не успела ответить, потому что на этот вопрос ответила ее мама:       — Я твоя бабушка, милая.       И Тонкс поняла, что ее мама приняла малышку. Приняла так, как только умела — всей душой и всем сердцем.       — А что такое «бабушка»? — спросила девочка, и Андромеда воочию увидела картины из Омута.       — Это мамина мама, — улыбнулась Нимфадора.       — Нимфа, — начала Андромеда, привычно ожидая «не называй меня», но этого не последовало, поэтому женщина запнулась. — Собери малышку, тебя с ней отпустили на недельку домой. Нужно ее в Мунго свозить и одеть еще, у нее же нет почти ничего, старая кошка в очередной раз «не подумала».       — Да, мамочка, — сказала заулыбавшаяся младшая Тонкс и принялась объяснять испугавшейся было Гарриэт. — Мы сейчас перенесемся туда, где мы будем жить, когда в школу не надо.       — С мамой? — спросила успокаивающаяся девочка.       — С мамой, — улыбнулась Андромеда.       — С мамой ничего не страшно, — сказала малышка.