Стеклотара

Сем сел за стол, открыл папку. Папку без фото, без подписей, без картинок, жалоб, предложений. Он открыл первую страницу. Ничего. Ни адреса, ни места хотя бы временного проживания, ничего. Все пропало. Он схватился за голову, чуть не выдрал клок волос. Опережая все свои вопросы, он захлопнул папку. Работа прогорела, прогорело желание что-то делать для этого, он прекрасно знал, что его где-то обманули, подставили. Подножка. Кожура. Он поскользнулся, рану саднило, перевязывать не стал, а тот, кто всё видел — глумился, смеялся, смеялся так громко, чтобы Сем слышал, видел его. Узнавал и снова пытался подняться. Но на каждом проклятом шагу он снова падал без малейшей надежды на ровный путь. Лед. Он не умел кататься на коньках, в хоккейной секции ему первому из всей команды выбивали шайбой зубы, он всегда падал первый и пачкал кровью лед. Он убегал с тренировок, не ходил в школу, не приходил домой. Он боялся смотреть в глаза отцу, который видел в нем старшего сына. — Лучше бы ты был художником, — сказал он однажды. И Сем взял кисточку. Он нарисовал небо, раскрасил его разными цветами, сделал тени, оттенки, звезды, тучи, под небом был город, над которым летали птицы, и все это было так просто, так реально, что хотелось верить, что все это было на самом деле, что все это было видно из любого городского окна. Но никто и никогда не видел этого, никто и никогда не пытался найти такое место, потому что его не было. Маленький художник врал, врал в своих картинах о реальности, о неминуемости. Он всем врал, что так и должно было быть, что все это существует и будет существовать. Выставки, деньги, квартиры, первая жена и не последняя любовь. Но вот Художник теряет свою былую картинную мудрость, свой детский, еще маленький, но уже великий и нужный запал. Он списывается со счетов, продает дом, квартиру, машину. Он вдруг понимает, что врал все это время людям. Нет никакой реальности, нет никакой однозначности. И он продает за бесценок свои полотна, отдает нуждающимся дорогие вещи. И пишет, пишет дневники. — Бездарь! — говорит ему отец, всегда недовольный, но всегда статный, на такого хотелось равняться, ради такого хотелось забрызгивать кровью лед, врать людям, писать гадости в тетрадях, учить проклятую тригонометрию и думать, думать, что все так и должно быть. Именно так и никак по-другому. И он не спит. У него новая, на этот раз последняя мысль, последняя мысль о картине, на которой его очередная любовь. И он рисует на клочке бумаги, по памяти, черной ручкой. Линии кривые, несмелые, руки не помнят ни малейшей черточки, но ум, разум, все, что только может помнить, пишут, пишут роман, пишут картину, в которой есть все. Все, что никому не нужно. И Сем опять, опять боится показывать себе это. Он закрывает глаза и рисует, рисует, рисует. Что нужно ему для этого? Ничего. Яков стоит за дверью: он хочет зайти, хочет высказаться, но он боится. Боится помешать Художнику, потому что знает, что нельзя прервать. И он не зайдет. Сегодня — не зайдет. Но потом уже будет поздно, уже будет ни к чему. И художник сам открывает глаза. На белом листе бумаги беспорядочные полосы, хаос. Он нарисовал беспорядок, он создал его. И ему противно, противен этот беспорядок, противны его руки, противен он сам. Сам себе. Стук в дверь. Художник молчит. Яша за дверью думает, что ему показалось, будто кто-то есть в комнате. Показалось. Яша уходит. Сем встает со стула. А стоит ли? Стоит ли смотреть, кто там? Не стоит. Совсем не стоит. Яша спускается вниз. Скользкие ступеньки — он поскальзывается на осколке стекла и падает на лестницу, ударяется головой, лежит. На шум выходит Сем: он проверяет, жив ли человек, Яша открывает глаза, но не встает — не может. Художник помогает ему. «Нет, какой к черту я художник? — пишет Сем. — Они творят чудо, они пишут правду, которая недоступна писателю, недоступна читателю и тем более недоступна прохожим. А я? Я вру, я делаю шум, хаос. Я отец беспорядка. Я присваиваю себе имя сумбура, которым так часто пользуюсь. Но почему? Почему я делаю это? Я не художник, я не творец, я лишь раб собственного воображения и собственных сигналов в голове». Жарко, снова жарко. На другом конце города рождается новое, прекрасное существо. Здесь — умирает старое, ненужный хлам чистейшего мира, в котором одно сменяет другого, перерождаясь, изменяясь, делаясь лучше, проще, интереснее и часто продуктивнее. Сменяя новым телом, которое более приспособленное, напичканное всеми лучшими качествами, которые доступны лишь при огромном желании. И это желание явно было у создателя. И Яша шепчет, шепчет какой-то сумбурный бред про Верхний Ярус. А Верхний Ярус плавится от температуры, плавит вокруг себя все. Он изнывает, люди внизу сдают бутылки, получают квитанцию, деньги, уходят, отдают, получают, уходят. Им солнечно, им жарко, им все равно. Они вытирают пот со лба, снимают тяжелые куртки, жалуются на очередь. Что-то зарождается под видом человека — что-то новое, неизвестное, но очень знакомое. Странная формулировка, — думает писатель. И пишет, пишет дальше. Жарко. Уже настолько, что невозможно дышать. Сем открывает дверь в комнату Леши. Приносит ему воды, тот лежит на кушетке. Кадровик первого ранга кладет мокрую холодную ткань на лоб Леши. Тот изнывает. — Ты запустил себя, — говорит Кадровик. Люц кивает головой: он согласен, абсолютно согласен. Он проваливается в сон. Кадровик первого ранга открывает окно, врывается холодный городской воздух с запахами завода, с голосами людей, с визгами машин и воплями птиц, проклятых птиц, которые везде найдут место для гнезда. Самые бездомные становятся богатыми, их кормят, их любят, им дают хлеб, если с собой есть. Птицы. Городские птицы. Сколько зла вымещено на них с помощью рогаток, сколько желания досадить им весной! Они сидят рядом с вашим домом, они кружатся над вашей машиной, ваши дети дают им хлеб, а они в ответ улетают в поисках нового места.

***

— Он контролирует погоду, — говорит Капитан. — Тебе подсказали или ты сам догадался? — Капитан отводит глаза. — Сам, — он долго молчит. Обдумывает. — Мы не можем просто взять и накрыть медным тазом лишь потому, что их очень много. И у них есть Художник. — Художник определенно для них очень важен. Он многое чувствует, как и его подружка. Кстати, где она? — молчание. За круглым столом нарастало напряжение. Неясность, в которую их вогнали, была им несвойственна, непонятна. Они ёрзали на местах и боялись думать. Им казалось, что после последнего раза пункт по приему изжил себя, но с каждым днем они понимали, что обознались, ошиблись. Все только начиналось и начиналось с новой силой. Капитан распустил собрание, в очередной раз поняв, что никуда не годятся эти люди, которые так ничего и не смогли придумать. Он в очередной раз убедился, что у них ничего не выйдет.

***

«Писатель смотрит на свои буквы, ищет в них смысл. Он ждет какого-то озарения, и оно приходит, навещает его. И он продолжает. Ему уже самому все давно понятно, но он вглядывается в лица и берет в руки карандаш. Неужели он снова превратится в художника? Что за метаморфозы, что за непостоянность? Ветреник! — скажет читатель. И правильно, читатели должны ненавидеть автора, должны завидовать ему и просить, умолять еще и еще раз испоганить сюжет. Зачем нужно это? Затем же, зачем бракуют излишними деталями картины. Затем же, зачем чиркают спичкой рядом с бензином. Ради интереса, ради новых ощущений, ради того, чтобы почувствовать, что он может, что он готов сделать это и ничто ему не помешает. Это правильно — делать назло и делать так, как другие считают неверным». Сем пишет дневники, читает их же. И не знает, куда деть всего себя, чтобы выместить это. Не рисовать, больше не врать людям. Но можно делать по-другому. Все равно все переиначат. Можно писать правду, и она будет выглядеть лучше, чем мерзкая ложь. Но правдой считаться не будет. Правильно ли это? — думает он. Не знает. Но уверенности придает эта строчка, угловатая женская строчка в записной книжке. Ты всегда прав, даже когда не знаешь об этом.

***

Флешбэк №2

Фотоаппарат упал в воду, с треском, со звуком такой жалости и такого желания кинуться за ним. Она выронила его из рук, он напугал ее сзади. На поверхность ничего не всплыло. Она обернулась и посмотрела на него. — Хорошо, что там не было фотографий. Он улыбнулся. Ему было приятно, неимоверно приятно смотреть на нее. — А где же они? Она не ответила. Засмеялась, побежала по мосту, перебежала его, стала прятаться за столбами, играя с ним, зазывая его. Он стоял, прислонившись к граниту набережной, смотрел на нее и не мог понять — почему у нее так все хорошо получается, а он такой резной и неправильный? Что в ней? В ней всё. Эта мысль неожиданно пришла в его голову. И он обрадовался ей. Правильнее назвать было трудно.

Конец флэшбека №2