Стеклотара

Муки совести налегали на него с неистовой силой. И кто-то спиздил тапки. От большой любви их мог упереть Яша, а могла прихватить Лия. Тапки были тем самым неизбежным предметом обихода, от которого для владельца квартиры эта квартира переставала быть его квартирой. В них можно было безнаказанно опустить ноги после того, как покурил в парадной, можно было при желании использовать как орудие убийства времени или надоедавших летними вечерами насекомых по типу мух или комаров. Махровые тапки, на которых уже порядком не было живого места, была клеена и переклеена подошва, помпон давно уже отвалился и рассеяно потерялся где-то в пучине квартиры. Но тапки были круты, и без них Сему действительно стало совсем грустно. Клептоманка Лия, конечно, могла прихватить старые разорванные в ничто тапочки, но непременно бы нашла способ сказать об этом. Иначе это была бы не Лия. Господин Мирканов заступил-таки в свою смену, получил очередной выговор от начальства и теперь было пытался отработать, но что-то у него не задалось. Его обвинили в прогуле, но поскольку устава у пункта не было, и законам нормальной обычной богадельни он особо не подчинялся, то и увольнять его смысла не имело. Прогул не считался действительным, если не был зафиксирован. Должности фиксатора графика не было, а, значит, и как таковых прогулов не учитывалось вообще. Что же по итогам мы имеем? Предприятие, во-первых, экологический пункт приема ненужного стекла, которое уходит на переработку; во-вторых, постоянный и прогрессирующий центр занятости населения всех классов и возрастов; в-третьих, больше прибыльное, чем убыточное; в-четвертых, никому не мешает и закрытого типа. Ну что же может быть лучше, господин прокурор, посмотрите, как у нас все хорошо, чего Вы приебались к этой пожарной безопасности? Автора уже успели обвинить за то, что центром является повседневная жизнь работников, что ж, надо это исправить. Углубимся в устройство жизни каждого из здесь присутствующих. Наверное, глупо будет думать, что Леша был таким с самого начала. Нет конечно. Когда-то давно его чёрные волосы представляли собой россыпь нерасчесываемых лохм и петухов. Два из них было на макушке, и поэтому многим они напоминали рога, а в связи в цветом и характером, чёрта. Он не смог закончить школы, ему было скучно и противно читать на уроках, считать, переводить. Он знал азы русского и иностранного, прекрасно умел сочинять химические реакции, но жизнь порешила его и затолкала по повелению его первой и последней жены в психушку. Ничто не предвещало, как сказал бы сейчас Люцик. Но не скажет, ибо информация этой части его биографии — закрыта. Надо сказать, что у Люца, как и у всех мальчиков домашнего и дворового типа, когда-то в руках был Гарри Поттер, и у каждого этого мальчика в доме или во дворе была та самая палочка, которая его выбрала. У Леши тоже была, но у неё был апгрейд, до которого никто из его друзей в своих мыслях даже не доходил. И это выглядело как большая арматурина, которая неслась на плече доблестного пожирателя смерти.

Флэшбек№ 3

Гарик, Гарик, съешь сухарик, — вспомнил он дразнилку из детства. Ефим очень любил задирать маленьких первоклашек, а поскольку Ефим был второгодником, то первоклашка Гарик слышал эту рифму до самого третьего класса. Потом Ефима просто выгнали за неуспеваемость. Гарик, конечно, забывал и не держал зла на дурака Ефима, тем более, что рифма была не такая уж и противная, надо сказать, что его даже устраивала. А вот одноклассника Гарика — Сема Яфенко — абсолютно нет. Сем пару раз нарывался на защиту, но потом у него начинали дрожать коленки, Ефим казался страшно большим и недосягаемым, а бедный Гарик уже казался ему не таким уж и беззащитным. Тетради Яфенко всегда были изрисованы. — Что ты тут опять чертей понарисовывал? — спрашивает учитель. — Это Аня, — смущаясь, говорит Сем. — В художники идёшь? — Никак нет, — ответ резкий, но тихий. Безобразно безобидный. Почему-то учитель видит перед собой не маленького мальчика, а небольшую копию какого-то человека, который точно знает, что ему нужно. «Никак нет» звучит в его голове, почему именно так ответил этот Яфенко? Где услышал он это чистое, чеканное как монета, абсолютное как уверенность в том, что сейчас именно третье декабря, военное, неприспособленное к нормальной человеческой, а тем более детской речи словосочетание? И зачем он употребил его так уверенно, будто даже не задумываясь? — Ещё раз увижу — заставлю переписать всю тетрадь, — вышел из философии учитель. Казалось, он закончил этот диалог, ничего больше не нужно, да и бессмысленно говорить. — Зачем? — спрашивает мальчик. Учитель теряется. Какой старый и всем знакомый приём с переписыванием тетради, он уже заранее не подразумевает вопросов. Учитель сам не знает ответа. Он сдаётся. — Просто не рисуй на полях, хорошо, Сем? У тебя есть альбом. Есть же, да? — мальчик качает головой. — Нет альбома? А где же ты рисуешь дома? — На обоях, — просто отвечает ученик. — Папа разрешает, он считает, что искусство нельзя держать. Я не знаю, что это такое, но это точно значит, что я могу рисовать где угодно. — Хорошо, мальчик. Рисуй. Но поля тетради мне нужны, чтобы ставить тебе отметки и писать замечания к работе. Как же я могу это сделать, если там твои рисунки? Мальчик задумался. Звонок прервал их беседу. Педагог возжелал жениться и завести, наконец, детей.

Конец флэшбека № 3

***

Шалого несло в философию с признаками умственного вмешательства: — Сем, скажи мне, ты же здесь давно? — Шалый закурил, убрав волосы назад. По требованиям пожарной безопасности длинноволосым курить запрещалось, но его это обычно не останавливало. Сем кивнул, он писал какой-то отчет для Верхнего Яруса и мечтательно поглядывал на часы. — Когда у нас приходят новички? Ведь не может быть такого, что одни и те же люди работают. Сем отвлекся: — Щас объясню. Пункт много раз закрывался, переименовывался, но если посмотреть на документы, они, к счастью, сохранились, хотя нас однажды даже заливало. Обычно берутся люди «по знакомству». Это происходит из-за того, что и ты, и я, и даже Люцик вне закона. Мы обходим его, понимаешь? Благодаря заводам, напомню, сначала это был завод по изготовке стеклянных шаров, им жизненно необходимо было стекло, а теперь, как видишь, перерабатывающая штука, которая всю округу снабжает уверенностью в том, что и ты, и я, и Яша, и даже Мирканов профи-экологи, которые в ответе за каждый миллиметр этого предприятия. Шалый задумался, информация ему не понравилась: — Хорошо, но если нахлопнется предприятие, то что же скажут людям? Они же должны заметить. — Ничего не скажут. Сейчас — ничего не скажут, а когда поднакопится стекло, которое даром никому не нужно, тогда скажут, что был бунт, и предприятие закрылось на нервной почве. Сейчас это не ново, поэтому особого удивления не будет. Кстати, где Мирканов? Он подпись за выход не поставил, зараза. А с меня спросят.

***

С Верхнего Яруса на все это было тошно и невозможно смотреть, все время хотелось блевать и вякать. Вякать пока удавалось. Люц вообще был не прочь поныть о жизни своей жестянке, но было тупо некому. Пустота отказывалась с ним разговаривать, но на самом деле у него у самого не хватало ни времени, ни желания, ни фантазии на то, чтобы придумывать диалоги. Пустота молчала совсем не просто так. Она имела своё собственное мнение, имела свой разум, и все это она держала в себе. — Я вот одного не понимаю, почему я все ещё покрываю этих маньяков, воров, наркоманов? Я же мог уже тыщу лет как их всех распустить и не мучать ни себя, ни их. Что мне мешает? Ответственность я за них не несу, все на добровольном согласии… Что со мной, а? Он помолчал. — Нет, нет, нет, я абсолютно не завишу от них. И если тебе кажется, что мне нравится, что меня слушают и превозносят — ты ошибаешься. Дело не в этом. Он ещё помолчал. — Бля, ну какая же ты недогадливая! Мне просто нравятся они и все, и всё, — затишье. — Нет, это не то, о чём ты говорила.

***

Сем сидит в поле и смотрит на тихую, тёмную воду. Лихая его занесла в этот район города, он часто бывал здесь с Лией, она порхала по лугу, срывая цветы, плела венки и ни секунды не могла просидеть на месте. А потом он нашёл тут ее одежду. И не нашел ее самой. Яша стоял среди деревьев, он опасно качался, держась за ствол дуба. Он смотрел за Семом, следил за ним — ему было интересно наблюдать за этим человеком, смотреть его стадии отчаяния — ему нравился этот аттракцион. Он был пьян, от него в очередной раз несло дешёвым пойлом. В кармане зазвонил мобильник, это пришло напоминание о принятии лекарств. Яша секунду поколебался, вспоминая, что же ему говорили про алкоголь и лекарства. Не вспомнил. Сем открыл папку. В очередной раз он открыл ее в надежде, что откопал ее не зря. Куча ненужной на данном этапе информации: резус-фактор, перенёсенные болезни, семейное положение, которого не было. И ничего. Ничего, что помогло бы ему. — Ты не там ищешь, сыщик, — слышит Сем рядом с собой. Яков. Яков пришёл не туда и не в то время. Он посягает на личное время, пространство, он показывает, что ему плевать на то, как устроен мир этого человека. Ему всё равно. — Ты опять пьян, Яша. И от тебя омерзительно пахнет, дорогой мой. Иди и хотя бы помойся в речке. — Не сегодня, Сем. Не сегодня. Яша хотел было занести над собой палку, но тут упал наземь.

***

Кадровик первого ранга звонит Люцику, докладывает обстановку. Кадровик волнуется, ему несвойственно докладывать. Яша корчит рожу на кушетке, блюёт в тазик. — Леша… Леша, она жива. Жива и где-то здесь. Ли… Лия. Ты слышишь? Она здесь. Кадровик первого ранга оглядывается в дверях. — Что, простите? — он слышал, он все чётко слышал, но требует повторить. На всякий случай, для уверенности, чтобы убедиться, что все действительно было слышно и услышано правильно. — Ничего, ничего, милейший, у него бред, сильнейшее отравление, он ничего не может сказать. Идите! Идите… — Но… — он пытается остановить эту жуткую процессию, он ещё не знает исхода, но уже готов к финалу. Ему нужен именно такой финал, и другого он не подразумевает. — Без «но»! — и его выталкивают за дверь. Стыдно. Как школьника из директорской, как кота из кухни, как собаку из чистой комнаты. Без объяснения и возможности вернуться.

***

— Яша, ты идиот. Молчание. Протяжное мычание. — Он всё равно узнает… — сказал Тишак и тут же, уставший и подвергшийся собственной глупости, уснул.