Стеклотара

Сама же Лия в этот момент шифровалась не по-детски. Прописку поменять по паспорту оказалось невозможным. — Паспорт действителен до момента узнаваемости, милочка, — сказала злая тетка. Полулысая девочка действительно совсем не смахивала на статную длинноволосую девушку из документа. Лия вздохнула, паспорт менять было ну никак нельзя. — Но неужели Вы не видите этот нос с горбинкой и вот этот шрам на щеке? Ну видно же! — доказательства убийственными не были. Тетенька покачала головой и, как бы показывая свое превосходство, сказала «следующий». Лия вышла на улицу, было жарко, письмо уже, скорее всего, дошло до адресата. Девушка дворами вышла к морю и села на берегу. В кармане уже около месяца был выключен мобильник, а рация жутко голосила в рюкзаке. Звук неприятный, некрасивый. Выходить на связь не хотелось. Море отсвечивало, в этот выходной день людей на ближнем пляже не было. «Вода еще не прогрелась», — говорил ей какой-то мужчина. На горизонте появилось судно, оно быстро приближалось к скалам, где сидела девушка. Кораблик прошел мимо пристани, приветливо загудел, с капитанского мостика помахал рукой юнга. С чего она вообще решила, что он юнга? Нет, он может быть и тем ещё бывалым. Лия ответила на приветствие. Светило солнце, а что еще ему оставалось делать. Кораблик скрылся из виду, а вместе с ним и жизнерадостный юнга. Нет, — сказала себе девушка, — он не юнга. Лия посмотрела в небо, оно сегодня было безоблачным, море даже удивляло своим спокойствием. Захотелось купаться, захотелось падать в море с больших скал, падать на глубину, спиной чувствовать дно, прикасаться к нему руками, сгребать песок, искать в мутной воде ракушки. Но вода же ещё не прогрелась, — подумала она. Лия поколебалась. Перспектива заработать ангину или воспаление совсем не радовала. Она обернулась на маленький рюкзак, в котором все ещё пищала, как потерпевшая, рация. — Господи, да отвяжитесь вы от меня, — она нажала на кнопку приема. — Слушаю. — Ты куда пропала, я поднял на уши всех, кого мог. Где тебя носит опять? — Лия закатила глаза и отвела от уха рацию. — Жду к восьми, — и аппарат выключился. — Не дождешься, — сказала девушка и положила аппарат в рюкзак. Оставлять все на берегу было опасно. Редкая растительность вряд ли надежно спрятала бы вещи. Лия приметила между камней отверстие и положила в него рюкзачок. Его все равно было видно. Тогда она решила поискать что-то, чем можно закрыть отверстие: выход нашелся сам собой. Она перетащила широкий камень и аккуратно приставила его. Теперь вещи были спрятаны. Она еще раз посмотрела на море. Прыгать было невысоко, обратно можно было бы взобраться по камням. Девушка уже представила, куда примерно нужно будет ступать и за что держаться. Она вытащила из кармана телефон и кинула его на землю. Она ещё несколько секунд обдумывала, снимать ли ей платье, но тут же поняла, что после купания ей точно нужно будет ходить по городу и общаться с людьми. — Черт, у рыбок сегодня порно-праздник, — улыбнулась она, стащила через голову платье и грациозно откинула его назад. Не смотреть вниз, это может вызвать страх. Не думать, что будет больно — это вызовет преждевременный шок. Не думать, что есть риск не выплыть — накаркаешь. Не думать. Не думать ни о чем. Это вышка. Всего лишь вышка в бассейне, с которой ты миллион раз прыгала. Это всего лишь бассейн, у которого нет берегов. Просто не смотри вниз. И маленькое незащищенное тело прыгнуло в море со скал.

***

Люцик сбежал по лестнице, пересек двор, на ходу выдал пару поручений, отдал честь охраннику, показал ему свой пропуск, по дороге прилизал вставшие волосы, торопливо нашарил в кармане ключи от машины и, найдя ту на автостоянке недалеко от пункта приема стеклотары, сделал над собой усилие вспомнить, как заводится эта калымага, возраст которой уже второй десяток как приближается к глубоко пенсионному. Машина завелась, но ехать не желала. Для нее это было вполне нормальным делом — так капризно себя вести. Люцик старался не нервничать. Выждал некоторое время, снова завел, снова нажал на газ и, о чудо, она выворачивает из душного темного двора. Он выезжает на широкий проспект. Он совершенно не представлял, есть шанс успеть или нет, он абсолютно не представлял, стоит это делать или нет. Из бардачка он достает старенький телефон: — Яша, возьми пару дневных и шплиндруй в сторону реки. — Что, прямо сейчас? — спрашивает Яша. — Нет, можешь через полгода подтянуться, а пока я тебя подожду, — Тишак отключается, вызов принят. И Люцик жмет на газ, в багажнике что-то прыгает и звенит. Он выезжает к шумной быстрой реке, паркуется и бежит к воде. Яша выходит из кустов с какими-то незнакомыми лицами. Из-за спины достает лопату и протягивает ее Леше: — Волшебный свисток просвистел? — Можно и так сказать. Знаешь, кто мне написал? Вот не угадаешь ни за что. — Лия что ли? Так эт не новость, смотри, — он протягивает Люциферу сложенный вдвое листок. — Сегодня пришло. Я еще не читал даже. Люцик отдает обратно лист, не развернув его. Думать о причине такого поведения не хочется. Думать вообще не хочется. Лия объявилась. Девочка, от которой столько проблем, девочка, от которой столько хороших воспоминаний. Люцик вкопал лопату в землю и вытащил первый ком земли. Яша покуривал рядом: — Ты думаешь, что они ещё не перегнили, бумажки твои эти? Года три все же прошло. — Ну, они были в пакете, пакет на скотч залеплен. Вряд ли, наверное. Думаешь, уже поздно? Яша пожал плечами и притоптал окурок: — Не знаю, в прошлом году тут всякие археологи шарудели. Паспорта могли и забрать. Да, "паспорта" могли и забрать, — думает Леша. — Но кому же они нужны, паспорта эти? Все равно же ненастоящие… — пакета и правда нет. Люцик закапывает яму. — Слушай, а зачем они вообще нужны были? И чё мы их спрятали? — А ты не помнишь? — Я не знаю, я тогда только пришел, а ты сразу: «о, новенький, пошли дело доброе сделаем». Мы и пошли. А потом у тебя мигрень началась и отит. Вот тогда всем досталось, да-а… — Люцик вытянул руку вперёд, мол, хватит подробностей. — Хорошо, садись, пока едем, расскажу, — мужчины отправляются к машине. — Дело было вот в чем: тогда у нас у всех было все хорошо с паспортами и всякими там разрешениями. Основная проблема состояла именно в людях. Я ещё не знал, кому можно, а кому нельзя доверять. А поскольку проверять их как-то надо было, то я забирал документы. Людям же все равно, им больше деньги нужны, чем все остальное. И когда я наконец уже понял, кому можно доверять, а кому нет, пришло совсем другое время. Во-первых, мы почти закрылись тогда, а во-вторых, люди в панике все, что можно было, разобрали. Их документы лежали не на обычном месте, а немного в другом ящике, но они же не знали об этом, я же при них эти паспорта клал в тот ящик. И они забрали не то. На первое-то время им хватило, там они настоящие, конечно, были, но подозрительные. И им нужно было после всего вернуться обратно. Вернулись, спросили, а что с другими делать, а тут — проверка опять. Мол, чем ваш пункт занимается, где всякие разрешения и подобная муть. Все липовое я и закопал тогда, на случай, если надо будет бежать — я бы откопал и воспользовался. Понимаешь? — Ну, допустим, понимаю. А сейчас-то что случилось? — Лия просто так не появляется, она умная девочка. У нее на все есть причины, и сегодня эти причины действительно меня волнуют. Например, вот это письмо. Я не знаю — это она писала или нет. И во многом я не уверен. Но тот, кто это писал, допустим, не Лия, многое обо мне знает. И о пунктах приема знает. — Тогда к чему весь шум? — спрашивает Яша. — Ведь можно просто выждать время. Узнать таким образом немного больше и тогда уже решать. — Яша, я понимаю, ты хочешь включить мозг и выключить газ, — машина остановилась на светофоре, — но сейчас не тот случай. Если надо бежать, значит, надо бежать. И никто не обязан думать в это время. Грубо говоря — мы закрываемся. — Ты преувеличиваешь. Ну и хорошо, вот ты закрыл, а дальше что? Скажи мне, что дальше? Ты все равно это все из пепла будней возвратишь — не здесь, так в другом районе. Ты же всех знаешь, у тебя, блин, такие возможности, что само ФСБ позавидует. А знаешь, почему? Потому что ты всю жизнь свою так и прожил: питаясь только энергией и экшеном от содеянного. Ты другой жизни просто не знаешь, вот и все. Тебе скучно будет жить по-другому. Да? Да ведь? А почему ты письмо Лии не открыл? Потому что тебе страшно его читать. Ты свое прочитал, тебе легче стало. Ты понял, что не убил ее тогда, потому что она сильнее. Сильнее тебя в несколько раз. Ты думал, что тогда из нее все забрал, а она оказалась умнее, театральнее! И ты рад тому, что не смог довести дело до конца. Ты, наверное, ещё и думал, что это я все подстроил, и что все вокруг знали. Но нет, все знали только о том, что ты избирательный, что ты, зараза, кого попало не заберёшь. Да? Да, Леша? Яков тяжело дышал. Он очень давно не говорил столько в лицо, но ему все это надоело, он был взбудоражен письмом, которое все же прочитал. Сейчас он смотрел в лицо смерти и сидел рядом с ней. Для него Леша давно стал чем-то эфемерным, даже метафизическим. Яша очень много наговорил, и все это время Люцик молчал. Это был дурной знак. Машина свернула в заброшенный квартал. Здесь никто уже не жил, дома обещали снести и построить новые, старые же расселили, но… Опять не лады с финансами. Леша останавливает машину: — Выходи, — говорит резко. Яша с некоторым испугом отстёгивает ремень безопасности. — Быстро. Яша выходит из авто, Леша отходит назад, открывает багажник. На дне, завернутый в ткань, лежит пистолет. Люцик надевает черные латексные перчатки. Заряжает пистолет. — Ты, Яша, много знаешь и очень плохо спишь. Самое странное, что я тебе как брату доверял, ставил тебя в пример. Когда надо было все хорошо сделать — тебя просил. Это, знаешь ли, очень важно — доверять. Люди часто ломаются от доверия, им чего-то все время мало, они хотят большего, хотят быть лучшими… А это не главное, Яшенька. Главное — человеком быть. — Люц, ты чего… Совсем, что ли, а? Убери ствол, ничего хорошего из этого не вый… Леша закрыл глаза и нажал на курок. С крыши от звука выстрела взлетели черные птицы. На другом конце города Художник вздрогнул. Голова у него раскалывалась. Он поднялся с кровати, взгляд его упал на заваленный листами бумаги стол. Художник краем глаза посмотрел на них и ужаснулся. Это были его работы, да, это он сделал эти разрозненные линии, беспорядочно раскиданные по листу, которые ещё пять-шесть часов назад для него имели огромный смысл и ценность. Он сел за стол и стал сортировать. Ему нравилась эта работа, и она его успокаивала. В одну сторону Художник откладывал удачные зарисовки, в другую же неудавшиеся почеркушки. После он рассортировывал первую стопку заново, и таким образом у него осталась наиболее адекватная работа. Что послужило причиной такого художественного выброса, Сем не помнил. Помнил, что ему пришлось рисовать с закрытыми глазами, почти не отрывая руки, и около двух часов подряд сидеть в одной позе. У него было стойкое ощущение, что он был чем-то одурманен, но совсем не понимал и не помнил тем более, чем. Он вспомнил, что сегодня в ночную смену, что должен выспаться, что заканчивается лето, что нужно наконец собраться и найти себе причину не спиться. Он огляделся вокруг себя: в комнате ничего не изменилось, изменилось лишь его состояние. Он стал спокойнее, стал сдержаннее. И ему очень хотелось есть. Он вышел на кухню, преодолев некоторый барьер в виде расположившейся у двери кучи скомканных листов, которые он бросал через спину в порыве сделать хорошо. Сем подошёл к плите, открыл кастрюлю и грустно посмотрел внутрь. — Придется пообедать у Шалого, — подумал он и закрыл крышку