Стеклотара

Леша сидел на полу в кабинете перед конвертами: в одном лежало письмо для него, а второй он спёр зачем-то у Яши. Оба они были от Лии. Открывать второй ему не хотелось, он чувствовал, что это неправильно, что это форменное предательство не только Яши, но и Лии. Ему в детстве мама успела рассказать, что читать чужие письма плохо и некрасиво. А ещё она научила его смотреть на все с высока. Только теперь она ничего не могла ему сделать. А письмо лежало перед ним, и он знал, что все равно прочтет. К этому времени Леша уже успел съездить на место своего преступления, потом на место, где он похоронил свое преступление. Убедился, что все как есть. Что он все же убийца. К этому времени он уже отчитался Фридриху, что Яков мертв и это точно. И теперь Леша никак не мог понять, что ему делать. Единственное, что он хорошо понимал и знал, что читать он не готов. И что все это подло. Он вспомнил, как нажимал на курок, как потом стоял и не понимал, что он такое сделал. Его начало накрывать, и он это осознал. Леша взял в руки конверт, принадлежащий ему. Оторвал сбоку и достал листок.

***

Художник беспокойно ворочался во сне. Ему снилась то огромная река, которая постепенно его поглощала, то высокие горы, с которых он падал вниз. Он часто вскакивал с постели и тревожно оглядывался. В третьем часу ночи он встал и больше не лег. Сем вышел в коридор, нашел телефон и набрал наизусть выученный номер. В трубке послышались гудки, затем голос — спокойный, чуть даже флегматичный: — Слушаю. — Здравствуйте, мне нужна помощь. Психологическая. Меня зовут Сем Альбертович Яфенко. Я художник и по совместительству работаю вахтёром. Я Вам звонил уже. Давно, но звонил. Мне помогло тогда. Вы можете приехать? Психологиня ответила: — Хм… Думаю, это вызовет некоторые трудности, но только из-за времени. Вы согласны подождать минут сорок? Вы не при смерти? Не на пороге суицида? — Нет-нет… Ещё не так. Конечно, могу. — К вам прислать мужчину или женщину? Сем задумался. С мужиком он начнет пить. С женщиной он ещё так не говорил. — Девушку, если можно. — Хорошо, — кротко ответила психологиня, — ждите. Специалистка скоро приедет. Адрес прежний? — Прежний, — ответил он, и в трубке вновь послышались гудки. Сем откинулся на спинку стула. Год назад ему понадобилась точно такая же помощь. Об этом узнала Лия и закатила скандал. Мол, вызываешь себе мужика, и он тебя спаивает. А мужик не спаивал, он помогал, истории всякие хорошие рассказывал, слушал, советовал. Когда они успели выкушать полтора литра на двоих, Сем и не заметил. Однако после этого Лия пропала. И теперь ему нужно было это кому-то рассказать. Он встал, прошёл в кухню, поставил чайник и убрал подальше коньяк. Осмотрелся, понял, что не такой уж и вокруг бардак, и даже успокоился. Посадить даму было некуда, в кухне был всего один стул, тогда Сем принес из комнаты табурет. Теперь можно было хотя бы сесть. В дверь позвонили. Он подошёл и посмотрел в глазок. За порогом стояли Мирканов и ещё какой-то амбал. Сем нехотя снял замок. — Четыре часа ночи, господа. Какого фига вас прине… — Тихо. Дай пройти. От таких заявлений Сем слегка опешил, но людей впустил. — Мы знаем, что к тебе сейчас придут, не бзди. Мы уедем раньше или когда в дверь постучатся. У нас есть новости, — Мирканов протянул газету. — Эстонская. Читать можешь? — Не могу. — Ладно, транслейт специально для тебя. Пишут, что в центральном парке произошел взрыв, и видели там одно из лиц, которое в федеральном розыске. Угадай, кого? — Федя Нераскин? — Семушка, ты дурак? Вот скажи честно — дурак? Причем тут Федя Нераскин? Думаешь, из-за такой херни, прости Господи, мы бы к тебе сюда заявились? Не-ет, дружок… Там не Федя. — Не понимаю. — Это ты, видимо, спросонья такой тугой. Лию там видели, Семушка. Лию. Вот тебе статья, если хочешь — почитай. А мы уходим. Пойдем, Колян. Сем встряхнул головой: — Стойте. А она тут причем? Как она вообще в федеральном розыске оказалась, если ее признали мертвой? Серёжа, это не смешно. Сейчас четыре часа утра, ты заявляешься сюда, знаешь откуда-то, что я жду гостей, и говоришь про то, чего явно быть не может. Мирканов выглядел максимально серьёзно. — Видимо, мертвая она только на некоторых бумагах. Но не это важно, Сем. Она в Эстонии. Ты хоть понимаешь, что это значит? — Сем покачал головой. Мирканов посмотрел на часы. — Нам пора. У нас ночная смена сейчас закончится, а мы ещё не сдали пост. Бывай, Сем. Сем отодвинул от себя газету. — Стойте. Леша знает? Вы вообще знаете, где Леша? Мирканов помотал головой. — Он залёг. Думаю, где-то на месяц-два. А что? — Ничего. Идите. Спасибо. Я что-нибудь придумаю. Сем закинул на сервант эстонскую газету, и тут же в дверь снова раздался звонок. На этот раз там стояла красивая белокурая девушка с длинными волосами. На ней было простое серое пальто, сапоги чуть выше голени, берет и белые перчатки. Сем открыл дверь и пропустил гостью вовнутрь. Она тут же сняла сама с себя пальто, разулась и только тогда поздоровалась. — Здравствуйте, меня зовут Катерина. — Меня Сем. Проходите в кухню. Это туда, — он показал рукой. — Вы извините, что я так рано, так, наверное, не вовремя. Я просто долго терпел, а сегодня меня накрыло. Знаете, Катерина, так бывает… Сидишь спокойно или не очень спокойно, и тут тебя заглатывает, растворяет, ты выпадаешь в осадок и лежишь будто на дне гигантской колбы, и все: и тебе нет выхода, нет никаких способов выбраться. Знаете, как муха на дне стакана с водой. Прилип ножками к воде и лежишь, перегниваешь. Сволочно. Катерина услышала, что вскипел чайник, сама встала, налила. Две кружки. Она смотрела на художника, она знала, что он художник, и внутри у нее все холодело от его изречений, сравнений и мыслей. Ей хотелось его обнять, согреть. Она поставила кружки и подошла к нему чуть ближе. Сем к этому времени закрыл глаза и ее передвижений не видел, он продолжал вещать про все, что его глодало, что мучало. Потом он стал чувствовать на себе чьи-то руки и уже хотел испугаться, распахнуть глаза, но она успокоила его, заметив, что он весь напрягся после того, как она дотронулась до его плеч. Он встал и повел ее в комнату. Катерина была не замужем, ее последний молодой человек от нее ушел, и она вызывала себе точно такую же психологическую помощь почти каждую неделю и уже не могла все это терпеть. Что она творила, она не знала — ее работа принуждала ее делать все, что захочет клиент, потенциальный пациент. Однако сейчас явно он поддавался ей, делал то, что нужно было ей, чего она хотела. Но Катерина не знала, чего хотела, и не очень понимала, что она делает. Знала она только то, что действие это было аморальное, но крайне желанное с ее стороны. На пол упал все ещё не снятый почему-то до этого берет, Сем все ещё был с закрытыми глазами, она была близко, он видел ее, представлял, считал, что это отвратительно, что неправильно, что аморально, но продолжал. Она нашла его губы своими и аккуратно прикоснулась. Он, мало что осмысливая, ответил, запустив руки в ее длинные волосы. Она вздохнула — глубоко, с облегчением и каким-то страданием. Ей было плохо. Она никого не представляла, в ее голове была только работа, работа, работа, тупая работа, которая сейчас заставляла ее все прекратить. Она слышала про Лию, знала, что он, этот художник, страдает, что она здесь только говорящая стена, что такие разговоры ни к чему на самом деле не приводят, что это только иллюзия помощи и поддержки. Вдруг она отстранилась. Он распахнул глаза, тоже отошёл и сел на кровать, обхватив голову руками. — Не могу, — сказал он. — Не могу так, Катерина. Она кивнула головой. — Я всё понимаю. Хотите, я приеду к Вам ещё раз? Завтра, например? Или послезавтра? Вообще, вот Вам мой номер, можете не звонить в контору, а сразу мне. Я обязательно приеду, попрошу меня к Вам прикрепить. Так будет даже проще, хотите? — Если Вы не против, Катерина, слушать мои дурацкие жалобы. — Это моя работа. — Разрешаю Вам здесь не работать. Она улыбнулась и выбежала из комнаты, снова оставив художника одного. Он подошел к зеркалу, посмотрел на себя и ужаснулся. Он начал седеть. Сем вскрикнул.