Стеклотара

Лия смотрела на старика. Никалс греб и рассказывал какие-то истории, искренне смеялся над собой. Эстония оставалась где-то далеко, скрывалась в вечерних сумерках. Лия не могла спать, хотя и ужасно хотелось. Она не боялась моряка, но какое-то древнее чувство настороженности просило ее оставаться бодрой. — Почему ты выдала мне сразу всю свою жизнь тогда на пирсе? Лия задумалась. — Я привыкла верить людям, я была взволнована. Сейчас я бы вряд ли тебе что-нибудь рассказала. Ты вызываешь доверие, но сам понимаешь, наверное, что у меня есть причины молчать. — Уже поздно молчать. Нам придется довольно долго пробыть в одной лодке. — Никалс усмехнулся. Она кивнула. — Куда тебе нужно? Я направляюсь на Север, там прибьюсь к какому-нибудь экипажу в качестве механика. А что будешь делать ты? У тебя есть хотя бы деньги? Она молчала. «Были бы мозги, а деньги появятся», — вспомнила она слова Шалого. Шалый! Тихий, спокойный, всегда статный и бесконечно загадочный человек. Сем с самого начала считал его своим лучшим другом. Сем редко называл кого-то своим другом, в основном, знакомым, товарищем. Но тут он видел в Шалом того, кому можно и нужно доверять. Никалс повторил свой вопрос. — Не знаю. На какой именно Север ты собираешься? Мне важно знать хотя бы геоположение. Как я понимаю, мы сейчас в рижском заливе и в теории можем плыть куда угодно. Но из твоих слов о Севере я могу сделать вывод, что это либо Дания, либо Финляндия, либо Швеция. Ты знаешь языки? Я могу сойти где-нибудь, где, как тебе кажется, будет проще. Мы не так далеко отошли от берега. — Тебе нужно спрятаться? — спросил старик. — Не совсем. Мне нужно попасть на почту, отправить два письма и попробовать позвонить. И скорее всего это должно быть где-то в пределах Скандинавии. Но если я пропаду из этого региона, ничего не будет. — Ты беженка? — Нет. — Ты преступница? — Лия задумалась и не ответила. — Значит, да. А я сразу это понял, — старик усмехнулся. — У тебя быстрый расчетливый ум. Ты где угодно выживешь. Девушка засмеялась. Он был прав. — Если ты высадишь меня где-нибудь в неприметном тихом городе, это будет лучшее, что можно придумать. Рада, что мы поняли друг друга. Лицо старика изменилось: он вдруг чего-то испугался, вскрикнул и через мгновение кинулся в воду.

***

«Где находится каждый из нас, когда наступает время суток, похожее на шуршащий бессмысленный поток? Оно скрежещет, стрекочет, залезает в самое нутро и выкореживает из нас последние годы, новости, вытряхивает на стол домино и предлагает сыграть партейку-другую. Так, для профилактики, чтоб не засиживаться. Музыка пытается ворваться в жизнь, пролезает через тонкие прутья и согласно закону подлости не умеет быть тихой. Потому что не нужно, потому что странно, потому что шибко мудрый нынче человек, и вера его верна ему. Но только мысленно. Только незримо. И от этого лучше. От этого важнее». Сем перечитал заметку в чьем-то дневнике и задумался. Нужно было нажать на кнопку, была глубокая ночь, которая тихо и бесполезно наступала на пятки и обволакивала его, как тёмно-синий бархатный плед. В это же самое время в верхнем ярусе стеклотары происходило неимоверное. Лёша достал откуда-то домино, вызвал себе в противники на дуэль самого противного из всех своих подданных и теперь вопил на весь ярус: рыба! Рыба у раба! Раб у рыбы! Униженный и оскорбленный раб с рыбой смотрел на него волчьим взглядом с пять минут, а затем перевернул стол и накинулся на Лёшу с небывалым ранее остервенением. Это порядком выбило из колеи начальника, он щёлкнул пальцами, загудел гудок теплохода, и Лёша был таков. Он появился на первом ярусе возле кофейных автоматов и скучающим взглядом стал выбирать себе напиток. Из будочки вышел Шалый, стоявший в ночную смену, и, увидев начальника, подошёл к нему. — Яшу давно не видно. Не знаешь, что с ним? Земвралов замер. Знал. Но ещё он знал, что очень боится Шалого и что ему невозможно соврать. И ещё он знал, что не помнит, как это тело вообще здесь оказалось. Возможно, привел Яфенко. — Мы с ним просто со школы дружили, понимаешь. Мне о нем знать важно. Я сам детдомовский был, но он мне помог, он меня оттуда забрал к себе. К нему, понимаешь? Он мне брат, или что-то того вроде. Где он, Лёш? Лёша не знал, что отвечать. Он начал паниковать, кофе, которое он держал в руках, упало на пол и растеклось по нему. Шалый пытливо и вопросительно смотрел на него. — Лёш? Ты объяснишь мне, нет? — Шалый. Господи… — Лёшу шибануло током. — Ух-х! Забыл, каюсь, — он держался за пульс. — Тут просто такое дело… Он уволился. По причине болезни. Шалый задумался. Сжал кулаки. — Я не имею права тебе не верить, Лёша. И что-то ты темнишь, кажется. А если я у Сема спрошу? — Леша покачал головой. — Не надо? А почему не надо? Это он его, да? Он? Лёша снова щёлкнул пальцами и пропал. — Подлец! — крикнул Шалый в пустоту. Он снова ничего не понял. Лёша никогда до этого не пользовался перемещением в пространстве с помощью щелчка. Он знал, что он так умеет, но ему казалось, что это бесполезно. Сейчас он сидел на третьем ярусе и втыкал в стену иголочки. Это его успокаивало. Он сам себе был противен и отвратителен. В дверь постучались. — Кого там черти принесли? — Меня, Земвралов. Начальство негодует. — Это я понял, спасибо. Что им ещё нужно? Оставьте художника в покое, он сам себя добьёт. Лучше объясни, почему именно он? Что с ним не так? — А ты не знаешь, что ли? — Люцик покачал головой. — Во дают ребята. Он — связь между двумя мирами. Между сердцем и руками. Фактически, коридор. Им он не нужен, потому что слишком много понимает. Я думал, ты знаешь. — Откуда ж? Скажи мне, кого нужно бояться, чтобы не сдохнуть? Мужчина помолчал. — Шалого, — он сверкнул глазами. — Ты сегодня все правильно сделал. Он верит тебе и сейчас пойдет бить морду Сему. Это нам на руку. Леша вскипел. Вскочил и прижал к стене гостя: — Это вам на руку. А я в этом больше участвовать не хочу. Всё. Гость отряхнулся. — Ты пожалеешь об этом, Люц. Крупно пожалеешь.