Лабиринт

Воздух ещё не прогрелся. Ночь истаяла, взошло солнце и не успело пока набрать силы. В тенях ещё сохранялась прохлада, и поднимающийся ветер только помогал ей прятаться в ветвях невысоких кустов и в высокой траве за валунами. А он шёл по теням. Нога болела. Он не помнил, чтобы падал или неудачно приземлялся, но боль была сильной. И не так расстраивала бы хромота, если бы ночная погоня завершилась расправой. Чёрт бы побрал всех предателей. Всех. Всех! Солнце поднималось выше, обливало светом редкие деревья, холмы и камни. Касалось его головы. Короткий свист призвал бегавших по округе взволнованных сторожевых и привлёк внимание неспящих в маленьких деревянных домиках. Скорее… даже сараях, а не домиках. Из одного такого выглянула девушка. Солнце делало её ещё рыжее, чем она была… вот вдруг приставила ладонь ко лбу козырьком, но всё равно щурилась, вытянулась в струнку. Из будки прямо у невысокого крылечка вылезла старая собака, полуслепая дворняга, и начала лаять. Девушка отдала приказ молчать, а потом сбежала с крыльца и кинулась навстречу. Собаки окружили её, виляя хвостами. – Как, сделали? – спросила она, за плечи его схватила. Смотрела с тревогой, в карих ласковых глазах застыл страх. – Нет. Удрал, – сказал он сипло. Голос криком сорвал. – Я слышала выстрелы. Где остальные?.. и где Он? – Успокойся. Цел Пижон. Нам сейчас медлить нельзя, буди всех, собираемся. Он повёл плечами и сбросил её ослабевшие руки. Не хотелось смотреть в эти глаза, сразу появлялось такое… поганое чувство. Вина, злость, горечь – всё это сплеталось в единый ком. – А… куда же мы теперь? Ноткин, куда? Да если бы он сам знал куда. И как. Стая разбежалась, чтобы пронюхать все пути к отступлению и найти временное пристанище. Если повезёт… может, им даже окажут помощь. Только после того, что произошло накануне вечером, он сомневался в своей способности доверять. Прихрамывая, Ноткин поднялся на крыльцо, оглянулся. Душица стояла, повесив руки, шаль сползла с одного худенького плеча. Вокруг неё вились собаки, лизали тонкие пальцы. Всю эту картину щедро озаряло солнце, оно же слепило до набегающих слёз. Ноткин зашёл в домик, вытащил из-за пояса складной нож и старый револьвер. В барабане осталось ровно три пули. Он так и не смог попасть в цель в темноте, боялся застрелить кого-нибудь из своих. Кое-как атаман дошёл до низкой и жёсткой кровати, сел. Он… в общем-то, он понимал, что скоро гнев и жажда крови утихнут в нём. Не в первый раз он проходил этот круг, далеко не первый. Просто сейчас эти чувства были особенно сильны. Тяжёлые ботинки остались стоять на полу. Тонкая занавеска отделяла замершую фигуру от внешнего мира. Он решил прилечь, не снимая кожанки. Через пару минут заскрипели доски, открылась дверь. Душица ходила по домику осторожно, едва не на цыпочках, собирала вещи. Снаружи сделалось оживлённо, это обитатели лагеря просыпались. Ноткин и не сомневался, что теперь каждый знал: спокойной жизни пришёл конец. За последние четыре года им пришлось помотаться. С тех самых пор, как покинули Каменный город, став изгнанниками, они пытались прижиться в Узлах, но едва ли это можно было назвать нормальной жизнью. Тогда им это было чуть ли не безразлично. По сколько им было? По пятнадцать самым старшим. Они ютились где только не придётся, спали вповалку и делили добытый воровством хлеб. Долго это продолжаться не могло. Их уже примечали на улицах и пытались отлавливать как дворняг. Да и они вдруг стремительно начали расти, появлялись новые желания и стремления. Пришлось уходить в Землю. Переправа через реку в тот раз далась им тяжелее, но жизнь в Нижнем городе была попроще. Сразу появилась возможность подзаработать, а не только воровать. Что кому починить или подлатать, помочь что-нибудь найти. Они-то все были рукастые, не ленивые, поэтому и правда стало полегче, а тут ещё они смогли занять брошенный дом. Настоящий дом. С комнатами, ванной… не нужно было прятаться на чердаках и в подвалах. Но всё же их было много. И среди них было много детей, а местные начали обращать на это внимание. Через год пришлось переезжать снова. У каждого были причины скрываться. Даже если одна из них, и не последняя по значимости, – гордость. Война отгремела, родителей не стало. Сдаваться властям? Те-то придумают посадить их на привязь. В приют, который больше напоминал тюрьму и где так остро ощущалось несчастье, не хотел никто. Там люди от тоски помирали. Ноткин видел своими глазами, как хоронили подростков... и это было не самое страшное, в приюте все черствели, становились жестокими и травили своих. Как такое перенести? И что хуже: как самим не стать такими же? Нет, только не это. Переехали обратно в Узлы. Зажили попорядочнее, даже состряпали пару паспортов. Где им было жить? Они и остановились в брошенных времянках пастухов, поодаль от города, получилось договориться с местными… на окраинах, ближе к степи, жили полукровки. У них были тёмные раскосые глаза и какое-то тайное знание во взглядах. Дети горожан и степняков… с изгоями легче всего было наладить контакт. И это место стало домом. Тут они расцвели, повзрослели. Обжились имуществом и кое-какими связями. И вот гром среди ясного неба… Дверь приоткрылась. Ноткин встрепенулся. Он так и не уснул, просто лежал в полузабытьи, пока в сознании перемешивались лица, улицы, места и дороги, и собственное отражение в маленьком мутоном зеркале – разглядывал царапины на лице. Он так до конца и не сбросил странное оцепенение, и веки были тяжёлыми. – Всё хорошо? – сбивчивый шёпот Душицы. Она подбежала к двери. – Он это… как? Спит там? – слух уловил совсем тихие слова. – Не знаю. Лежит тихо. Что теперь будет? – Не бойся. Звук поцелуя помог наконец сбросить сон. Это Пижон пришёл. Ноткин заворочался, сел, отодвинул занавеску. Друзья стояли прямо у порога, крепко обнявшись. На улице залаяли собаки. Он их узнал. Они все их различали, как людей – по голосу. Лаяли Валет и Лапка, они были с ними в эту тяжёлую ночь. – Сколько я провалялся? – спросил он и всмотрелся в окно. Да нет… светло было. Может, и не так много пролежал. Влюблённые еле нашли силы, чтобы прервать объятие. Пижон смотрел безрадостно, и не потому, что из-за друга лишился и без того коротких мгновений нежности. – Есть два варианта. Но они тебе не понравятся. – Но, – Душица поочерёдно вглядывалась в их лица, – может, всё обойдётся. Нам обязательно уходить? Наступила тишина. Душица поникла. – Я, конечно, виню во всём вшивого Лизу, – наконец сказал Пижон, – но наши тоже молодцы. Ну тырили понемногу, тырили же. Почти все. Но так, чтобы нас не прижучили. А тут вдруг на! Он было хотел сплюнуть, но сдержался. Нервничая, без конца поправляя шапку, Пижон выставил стул к центру и сел. – Самое ценное сейчас для всех – лекарства и оружие. И тут чуть ли не ящик этого добра. Ты же велел им вернуть? – Велел. Только поздно было. – Знаю. Чёрт! Хрен бы с ним, если бы не Лиза… Лиза предал бы и позже, не так важно, был бы у них ворованный ящик добра или нет. Когда-нибудь наступил бы такой случай, и он бы всё равно предал. Поганая кровь… Голова раскалывалась. Ноткин схватился за висок и закрыл глаза. Жаль, что нельзя было медлить, никто не дал бы им хотя бы ещё день на сборы. А они ведь ещё не знали как и куда идти. Что делать с их собаками и прочей живностью? Забирать с собой, конечно забирать, но это усложняло дело. – Младших можно спрятать, а нам уже не грозит приют. Мы стали взрослыми, – прошептала Душица. Такой бледной она сейчас была… – Зато грозит тюрьма. Или того хуже – Лабиринт. Сказанное заставило всех троих онеметь. Пижон прикусил губу, пожалев о вырвавшихся словах. Лабиринт. Это было куда хуже, чем тюрьма. Это был смертный приговор. Для их преступлений… это, пожалуй, была чересчур серьёзная кара. Ноткин первый очнулся, тряхнул головой и поднялся с места. – Два варианта, о которых ты говорил, что они из себя представляют? Пижон опустил голову. – Ещё с месяц назад говорили, что Хан хочет с тобой что-то обсудить. Первым желанием Ноткина было сразу же, прервав друга, сказать резко и громко: "нет". Но он не имел права. Как вожак, как атаман. Не имел права рубить с порога, выносить решение, не учитывая интересы всей стаи. – Я понял. Второе? – Просить помощи Грифа. Он нам не враг, мы с ним сосуществуем довольно мирно. – Несмотря на то, что половина его молодчиков – висельники, – вдруг едко вставила Душица. – Нет. Если ты хочешь попросить его выделить нам какой-нибудь схрон… У них другие порядки, у них нет единства. Нет гарантий, что нас не передадут они. Там, сами знаете, сколько своих Лиз. Все вспомнили Брагу. Свора Грифа взбунтовалась и раскололась, недавно ведь случай произошёл, а бритвенники уже немало бед натворили. Вот они-то, убийцы, непременно отправятся в Лабиринт, когда их изловят. А ведь… наверняка их будут ловить там же, в Грифовых схронах. – Нет, Гриф нам сейчас не помощник, ему бы самому не попасться, – Ноткин, припадая на больную ногу, подошёл к столу, заглянул в окно. Там дети кормили собак. Нужно было уходить сытыми. – Да, я как-то… не подумал, – тяжело вздохнул Пижон. – Да ещё и на них могут спихнуть нашу кражу. Нехорошо выйдет. – Скорее Лиза побежит нас сдавать. А он побежит… он знает, что предательств мы не прощаем, – стоять было тяжело… чёртова нога. – К Хану, небось, и побежит потом. Как нами займутся, так он фору получит, и сможет переправиться в Верхний город, не боясь хвоста. – Ты мог бы просто узнать, что Каину надо. А там будем думать. – У нас нет времени думать. Как же они раньше умудрялись жить на улице? Неужели они утратили все эти навыки? Произошедшее выбило почву у них из-под ног. Душица продолжила собирать сумки и рюкзаки. Перекладывала вещи, выбирала. Понимала, что всё не унести. А ведь сентябрь подходил к концу, нужны были тёплые вещи. – Наши ещё могут работу потерять… – вздохнул он. Затем подумал. Был… был человек, которого Ноткин мог бы назвать самым влиятельным из всех своих знакомых. Если она поможет, то… – Так, значит. Я в город пойду. Вы пока с якоря сниметесь – к пустырю топайте понемногу. А там уж, среди камней, похороним нормально Альму, Барса и Волчонка. Но пусть парочка человек на стрёме неподалёку отсюда стоит. Вдруг сможем вернуться. Стали бы здесь задерживаться фуражки? Сразу ведь было понятно, с первого взгляда, что здесь долгое время жили люди. И тут вдруг – нету ни души. Странно это. Ещё вдруг подумают, что здесь бритвенники жили. – А ты куда? – спросила Душица строго. – Может, кто другой сходит? В такие моменты она действительно была ему старшей сестрой. И тем яснее Ноткин понимал, что обязан сделать всё для их блага. Это была его семья. – Я попробую просить Капеллу. И никто его больше не остановил. Ноткин вышел, закрыл дверь, подумал ещё, что у друзей появится хоть немного времени для них двоих. Хотя, если бы он решил говорить по правде, неподходящий это был день для любви. А может… а может, и наоборот. Когда рвалась одна связь, так отчаянно хотелось убедиться в том, что другие связи были всё так же крепки, как и прежде. Он мог это понять. – А ну брысь, – приказал он, когда несколько собак увязались за ним. Те послушно замерли, но смотрели влажными глазами и тонко скулили. Ноткин добавил мягче, но так же строго: – Не ныть. Место. С состайниками он пока не хотел говорить. Он… чувствовал вину. Да, он не мог предположить, что гад Лиза осмелится отравить собак, самых верных и умных. Он не мог знать, что эта гнилая душонка пойдёт на это. Но именно он отдал приказ защищать добро. Именно он предчувствовал, что с этим Лизой что-то не так… и вот, получилось то, что получилось. И теперь у него стало на троих четвероногих друзей меньше. В крови снова заиграла ненависть. Белоснежная, слепящая, придающая сил. Ноткин был всё дальше и дальше от их небольшого поселения. Не чувствуя голода и жажды, не замечая озноба. Он был слишком взбешён. Первые невысокие дома начали проявляться в дымке. Ноткин остановился и перевёл дыхание. На время он даже забыл о боли в ноге… а ведь ему стоило, наверное, наложить какой-нибудь бинт. Совсем об этом не подумал. Хромота никуда не делась, но он был так увлечён мыслями о расправе, что и это почти не осознавалось. Надо было брать себя в руки. Город – опасная территория. Опасная даже тогда, когда известен каждый переулок и тупик. Он пошёл осторожнее, принюхиваясь, прислушиваясь. Их не зря называли двоедушниками. Попутчика он смог определить почти сразу, стоило только сосредоточиться. Замер. Травы за спиной зашелестели и затихли. И как он не заметил раньше? От его тени отделилась тень поменьше. Маленькая, она стала прозрачнее, серее, но была шустрой и бросилась к звуку. Ему и оборачиваться не нужно было, чтобы определить идущего за ним человека. – Белка? Тебе-то в город зачем? Не слышала, что собираться надо? И только потом обернулся. Девочка не пряталась нарочно, но сохраняла дистанцию и шла тихо, поэтому он поначалу о ней и не подозревал. – Ну, – сказал он, садясь на корточки и щурясь от боли. – Что? Она подошла ближе. – А я думала… думала ты не заметишь, – удивление на её лице держалось недолго, печаль заняла её место. – Так ты в город хотела? Со мной? – Нет. Я хотела спросить. – Спрашивай. – Это… – она опустила голову, – это из-за того, что брат болел? Ноткин помолчал. Потом взял в руки её ладонь. – Это не связанные напрямую вещи. Всем нужны лекарства. А ты знаешь, как их трудно достать. – Знаю. Просто… нам жаль, что так получилось. – Мне тоже жаль, Белка, – он поднялся на ноги и хотел было отправить её назад, но она вдруг вскинула голову. – Так ты не убил его? – и смотрела так пронзительно, так… Душу наизнанку выворачивала. – Нет, – признался он. Белка покивала, перевела тёмный задумчивый взгляд на высокую траву. – Наверное, это хорошо. Ты не переживай. А если нам надо уйти, значит, надо. – Да… да. Иди обратно. Она кивнула ещё раз и развернулась. Через минуту её уже не было видно за небольшим холмом и травой. Может, и хорошо, что не убил. Ему ещё не приходилось убивать. Но… он мог бы. Знал, что мог. Серая тень слилась с его тенью, и немедленно что-то согрело грудь. Это ощущение было мимолётным, но даже такое быстротечное, оно его утешило. Разве стоило сожалеть? А вот делать дела – надо было. Это был один из тех дней, когда город ещё радовался приезду поезда. Так всегда бывало, как он полагал, в удалённых, затерянных городах. Приехал поезд! Целое событие. Если бы не поезда, увозящие шкуры быков и мясо и привозящие вещи и еду, которых здесь неоткуда было достать, все давно позабыли бы, что мир не был ограничен одним городом. Городом, который всегда был поделён на три части. Три части… Один город, а как будто три, и все разные. Ноткин привык думать, будто каждая часть, разделённая широкими реками – свой собственный небольшой город, даже государство. Отчасти это было так, но лишь отчасти. Ноткин прошёл железнодорожные пути, юркнул между домов, ближайших к станции, и влился в кровоток города. Уличная жизнь способствовала улучшению памяти. Любая дворняга знала Узлы лучше, чем какой-нибудь добропорядочный обыватель. Какой-нибудь почтальон, например. Откуда им всем было знать, что тупики не всегда являлись тупиками, в иных дворах интересного было больше, чем бусин в старом, доставшемся по наследству ожерелье. Вот кто хорошо знал о таких вещах, так это подростки и дети. Особенно те из них, что выросли в неблагополучных семьях или были сиротами. Но ещё лучше о тайных дорогах знали звери. Вот в наблюдении за ними и удавалось иногда подсмотреть кое-что полезное. Дальние дома скрывала дымка. Она рассеивалась неохотно, воздух был неподвижен. Дороги устилали опавшие листья. Ноткин шёл не таясь. Иногда здоровался со знакомыми. Морщился, когда слышал вопросы о ноге. Главное – внимания чрезмерного не привлекал. Здесь, даже не окружённый стаей, он чувствовал себя вполне неплохо. – Фокус покажешь? – пристала малышка, играющая на площадке у аллеи. – Не сегодня. – Ну покажи. И другие детки смотрели на него широко раскрытыми глазами, но не решались подойти. – Говорю же, некогда мне. – Но ты это так ловко делаешь! Ты умеешь тайны отгадывать и узнаёшь, что спрятано в мешочках. Вот что у меня в кармашке? Домашние дети были настойчивые и иногда капризные. Но Ноткин им симпатизировал. Он остановился, смотрел вниз, на малютку. – Что у тебя в кармашках?.. Это были не фокусы. Не зря же их назвали двоедушниками… Он наклонился, щуря глаза. – Булавка, пустой спичечный коробок и орешек. Девчонка так и застыла, схватившись ручками за карман фартучка и разинув рот. Ноткин сунул руки в карманы и пошёл дальше. По правде… он не до конца был уверен в том, булавка или иголка, пустой ли на самом деле коробок. Пахло железкой. Постукиваний или перекатываний не слышал. Сказал наугад. – Постой! – девочка сорвалась с места. – Ноткин! Возьми меня в оруженосцы. Ну возьми! Синицу взял же, а я… у меня… у меня Вторая душа есть! Котёночек. Я не вру, я могу показать! Она так торопилась поспеть за ним, что чуть не упала. – Ноткин! Я… я тоже могу его слушать, и он мне будет подсказывать что и у кого в кармашках. И как не теряться. И как видеть в темноте! Ты же тоже видишь в темноте. Ну как он мог их не любить? Он смотрел на городских и видел свою стаю, видел таких же малышей. Ну, может, немногим старше этой девочки. Он знал, что такие детки спят и видят, чтобы он взял их с собой, на волю. Но… разве знали они, домашние, что за волю нужно было платить своим детством? Вся стая повзрослела раньше времени, привыкла к лишениям. Нет, они не жалели… но кто знает, что было бы, если бы родители ещё были живы. А у этих пострелят родители были. И Ноткин не стал бы рушить эту связь. Он ещё жалел о том, что не смог проститься со своим покойным отцом. – Я подумаю. Дел много, кроха. А за котёнком своим ухаживай. Люби его, заботься, – и потрепал её по волосам. Котёнок, значит. Сама того не зная, эта кроха его приободрила. Хотя при этом появилась грусть совсем иного рода… А стоило поторапливаться. Ноткин держался домов, подходил к своей цели. Дом Ольгимских сложно было обойти стороной. Сгусток был огромен. Под стать главе семьи. Ноткин Ольгимского чуть ли не ненавидел. Тяжёлый Влад был виновен в том, что Лабиринт существовал. Это под его началом приговорённых стали отвозить в Землю, к горе, которую называли Бойнями. Он обходил забор, ограждающий территорию Сгустка. Слышал голоса внутри. Значит, хозяин был дома. Сбоку от главного входа была дверь, увитая ползучим растением. Она была открыта, всегда открыта. Ноткин зашёл в сад, одна-единственная тропинка вела к флигелю. Капелла жила там, не в основном здании, и в этом люди видели хороший знак. Мало кто любил Тяжёлого Влада, но мало кто не любил Капеллу. Она так не походила на отца и так напоминала мать, её не могли не любить. У двери стоял мужчина, курил. Покосился на Ноткина и строго сказал: – К ней нельзя. Атаман пригляделся. Чутьё подсказывало, что договориться можно, кроме того, он узнал этого человека. – А это не тебе мы тогда помогали укрыться в степи? От гнева её папеньки. Она же нас и просила тебе помочь. Мужчина стушевался. Опустил руку с сигаретой. Видно было, что он помнил, но сомневался. Наконец он нагнулся, поднял консервную банку, в которой лежали окурки. – Ладно, я пойду спрошу Хозяйку. Но она хотела поговорить с отцом, поэтому посетителей не принимает. – Но ты спроси. – Угу, – мужчина скрылся за дверью. Плохо, если Капелла не поможет. Ещё хуже – если даже не сможет выслушать. Но он прислушивался к чутью и своей второй душе, а они советовали подождать. Капелла иногда подкидывала им работу. Иногда просила об одолжении, а иногда они сами обращались за небольшой помощью. Ноткин помнил, как впервые увидел её. Это было в степи, ночью. Виктория страдала из-за видений и ходила во сне. Позже она говорила, что такое часто случалось с ней в детстве, но именно тогда Ноткин не дал ей уйти далеко и вернул городу. Это можно было бы назвать началом дружбы. Только он сомневался в том, что дружба – это то, что их связывает. В лучшем случае приятельство. Он прислонился к стене. Было так тихо… даже листик в саду не пошевелился. Он подумал, что это – верный признак скорой бури. Только далёкие голоса людей тревожили эту тишь, а ещё он вскоре услышал быстрые шаги на лестнице. Дверь открылась. – Эй, давай скорее. Быстрее-быстрее. Ноткин зашёл. Он спешил, правда спешил, но боль в ноге мешала идти быстрее на узкой и крутой лестнице. Капелла жила на самом верху, как принцесса в башне. И как Влад, чёрт его возьми, сюда добирался? Он-то, огроменный, грузный. Если бы не бессонная ночь и нога, Ноткин бы взлетел по этой лестнице как лёгкое перо. А он чувствовал тяжесть и боль, и поторапливания ужасно раздражали. Но они поднялись, и мужик протолкнул его в двери комнатки. – Вот, Хозяйка, вот он, – сказал мужчина, чуть ли не кланяясь, и вышел вон. Вот так номер. Было чему удивляться. Но… можно было догадаться, и Ноткин мог этому порадоваться, что Капелла хотела вновь о чём-то его попросить. Если так, то легче будет заговорить с ней о деле. – Здравствуй, – она стояла у окна и обернулась сразу же, как только они вошли. На её лице отпечаталась занятное выражение, неопределимое и незнакомое. – Я видела тебя во сне. Хорошо, что ты пришёл. – Если сон был вещим, то наверняка ты видела, что у нас неприятности. За тем и пришёл, – он проковылял ближе и остановился рядом с ней. Вид из больших окон открывался действительно красивый. Крыши домов, хорошо видимые окна последних этажей, где третьего, а где второго, трубы, кроны деревьев, небо, немного блёклое у горизонта. У Капеллы было тепло и светло. И даже как будто время замирало. Она смотрела в его лицо, затем перевела рассеянный взгляд на подоконник, где стояла истаявшая свеча. – Сон вещий. Но не об этом. Впрочем, я чувствовала что-то такое… В одном из районов была совершена крупная кража. Дело закончилось кровью. – Это не мы. Наши к поезду присосались, и это было пару дней назад, когда он только прибыл. – Это хорошо. Он хотел рассказать больше и спросить, на что им можно было рассчитывать, но она подняла ладонь. Жест, просящий о тишине. И Ноткин замер. Капелла ведь не была просто дочкой богатого правителя. Она знала многое, ещё больше чувствовала. И он относился с уважением к этому дару и не хотел перебивать. Тем более, если это могло быть важным. – Знаешь, – она сцепила руки в замок. Ноткин вдруг понял, что она волновалась. – Я… я знаю, что делать. Если тебе и твоим подчинённым нужно переждать бурю, я помогу. Этого будет достаточно? – Да, – и пусть пока рано было расслабляться, он чувствовал облегчение. Капелла даже не потребовала ничего объяснить, будто и правда знала всё о беде. – Хорошо. Но ты должен знать, что я попрошу тебя сделать кое-что. – Я это понял, как только ты заговорила. Что на этот раз? Она помолчала. Не смотрела в глаза и выглядела при этом печальной и посеревшей. Даже кружева у ворота и манжет платья не придавали ей нежности и лёгкости. – Не здесь. Отец хотел говорить со мной, а я должна многое тебе объяснить. Моя просьба будет очень отличаться от тех просьб, что ты слышал раньше. И это будет трудно. И замолчала. – Другими словами, ты предлагаешь мне взяться за работу, суть которой я не могу сейчас узнать, взамен твоей помощи? Капелла так и не взглянула на него, но тихо сказала: – Да. Я бы хотела помочь тебе и без всяких условий… Он её перебил. – Спрятать целую ватагу нелегко, я знаю. Я не попрекаю тебя, – Капелла ведь много кому помогала. Тем же полукровкам, беглым рабочим, просто людям, попавшим в беду. Помогала втайне от отца и защищала от него же. Ей можно было верить. Но… – Сколько тебе нужно человек для этого поручения? – Ты не понял, мне не нужны вы. Мне нужен ты. Поручение, которое предназначалось ему одному? Ноткин вздохнул, раздумывая. Он атаман, он за всё в ответе. Если он мог спасти свою стаю, он это сделает. – Мне не нравится эта таинственность. Но раньше ты нас не обманывала, поэтому… я согласен. Что бы там ни было, я готов. Только помоги нам. Она наконец взглянула на него, на бледных щеках, делая чуть ярче веснушки, заиграл румянец. Она выдохнула с облегчением. – Спасибо. Это очень важно для меня. Подожди немного, – сказав это, Капелла вышла из комнатки. Ноткин остался один. Это была удача, настоящая удача. Он не был уверен в том, что Виктория могла протянуть им руку, а теперь получалось, что опасность обнаружения миновала. Неужели так просто?.. нет, едва ли. Просто цену он узнает позже, позже и расплатится. Он обернулся. Знал, что над кроватью девушки висел портрет. Покойная Виктория не смотрела на зрителя, но внимание само притягивалось к ней. Та, кого назвали "Хозяйка", не из страха, из любви. Ноткин никогда не видел её живой, образ же её внушал ему беспокойство сродни неверию. Это было что-то слишком сказочное даже для их непростого мира. Особенно не верилось ему, что такая женщина могла стать супругой Влада и родить в браке с ним двух детей. Дверь приоткрылась, Капелла вошла и тоже взглянула на портрет. Но никак не отреагировала на его разглядывание. Подошла к письменному столу, написала короткую записку. – Вот, возьми это. – Так. И куда это? – Человеку, который будет вас ждать. И вот, – и протянула ему ключ. – Помнишь ворота складов, которые выходят в степь? Там стоит заколоченный дом. Он помнил. И это было недалеко от их лагеря. – Да. Там будет безопасно? – Моё слово. Там будут люди, которые вас знают и не тронут. – Твои старые должники? Капелла улыбнулась. – Всем нам иногда нужна помощь. Им тоже была нужна. Они будут заниматься своими делами и ни словом не заикнутся о вас. – На какой срок это продлится? Как долго нам можно там оставаться? Склады всегда были под надзором Ольгимских. Значит, там никого искать не будут. – По крайней мере… до тех пор, пока ты не выполнишь мою просьбу. А дальше – я вас не оставлю. Если у отца снова появятся планы на этот дом, мы сможем найти другой вариант. – Спасибо. Он уходил, чувствуя её взгляд. И с каждым новым шагом всё отчётливее понимал: не так уж и легко досталось ему это убежище. Не так уж и легко… Сожалений не было. Только напряжение и желание скорее предать друзей земле. Когда-то они покинули дома детства. Те дома, в которых провели первые годы своих жизней. Но это нельзя было сравнивать с той печалью, с какой они столкнулись теперь. Ведь это был найденный ими дом, чиненный-перечиненный, они почти построили его, и он стоил им много усилий и времени. Теперь с ним нужно было распрощаться. Солнце ещё не налилось красным, когда времянки уже были пусты. Близость убежища позволила двоедушникам перетащить побольше ценного и важного в старый дом на краю складов. Он был довольно большим, но потесниться пришлось. Ничего… они уже привыкли. Звери вот только будут скучать по открытому небу, а выпустить их всех разом больше не выйдет. Посыльный Капеллы передал дубликат своего ключа – от ворот. Сказал, чтобы собак держали на коротком поводке. Зря они боялись, те не стали бы кусать без приказа. Процессия стояла у ограды. Молча. На земле лежали три тела, завёрнутые в ткани, в хорошие, не какие-то тряпки. Друзей нужно было провожать с теплом, достойно. Ноткин понёс Волчонка. Он помнил, как возился с ним, когда тот был ещё щенком. И касался уже обмякшего тела с нежностью и заботой. Боль сердца притупила боль в ноге. Они все вместе, под озадаченным взглядом складских направились в степь, к выступающим из земли камням. Издали их заметили полукровки и тоже пришли проводить собак. Они держались позади и склоняли головы в знак почтения. Выбрали место. Начали копать. – Неглубоко. Лучше неглубоко, – еле слышно сказала Янжай. Звук её голоса был очень мягким и не казался раздражающим. – Земля сама возьмёт. Она обнимет их в глубине. Такие, как она, верили легендам. Для них сказания были законами. Пусть они и не жили в далёких кочевьях или Термитнике, их преданность степи была неискоренима. Руки устали. Ноткин держал на руках Волчонка, даже не думая о том, чтобы передать его кому-нибудь другому или положить тело на землю. Смотрел, как становятся больше и глубже могилки. Его настигло поганое отупение, результат усталости, горя и ненависти. Но последней стало меньше. Лизе отплатятся эти жизни. Обязательно отплатятся. Собак похоронили. К этому времени солнце почти скрылось на горизонте, тьма укрывала степь. Разведчики пошли проведать их старое место и видели там людей с фонарями, близко не подходили. Ноткин и не требовал долгой слежки, у них всех был траур, всем хотелось переварить случившееся. Чувства голода не было, но ужасно хотелось пить. И едва только Ноткин выпил простой воды, лёг на матрас на нижнем этаже. Он слышал, наверху плакал кто-то из младших. Сон не шёл, пока его пальцы не лизнул кто-то из зверей. Ноткин почувствовал, что рядом укладывается что-то не очень большое, но мягкое и пушистое. Наверное, Вата. Плач утих, только тогда он наконец смог уснуть.