Лабиринт

Цена, за которую он купил им временный покой, оставалась неизвестной. Она непременно должна быть велика. Не столь велика, конечно, как могла бы быть – это не коснётся всей стаи, только он, атаман, должен был со всем разобраться. Но расслабиться не получалось. Разведчики видели и с горечью рассказывали, как днём люди в форменных фуражках перевернули вверх дном их домики. Ничего ценного так и не обнаружили, зато видели то, что не было унесено: пару блокнотов с корявым детским почерком, забытые или неинтересные игрушки, рисунки, будки, старые ошейники. Зяблик сказал, что слышал пару оброненных слов, якобы они жаловались на ложный след. Говорил, что они планировали найти Брагу, но тот-то сидел в центре города. А ещё они говорили о Лабиринте. Сны снились тяжёлые. В новом доме было темно, непривычно, странно. Ноткин во сне шёл по следу кошачьих лап, это был его ориентир. Но потом след всегда обрывался, а он сам оказывался перед ямой, чёрной и глубокой, в которую не проникал свет. Просыпался с таким чувством, будто ему немедленно нужно было что-то делать, мчаться куда-то… Дурные сны. Он пробовал встретиться с Капеллой вновь, наконец разобраться с тем, что его так мучило. Терпеть не мог оставаться в должниках. Но она то не бывала дома, то была вместе с отцом или братом, и поговорить не получалось. Она в конце концов придёт сама, он и сам это знал. Решил не торопить события. Пока надо было сделать их жизнь как можно комфортнее. Постараться привыкнуть наконец к новому дому. Сложнее было собакам, те привыкли к свободе и открытому пространству. Их выгуливали в степи, и подолгу, но разве могло это сравниться с тем, что было прежде? – Зато стены здесь толще. Если бы мы зимовали в таком доме, меньше бы дерева ушло на обогрев, – рассуждала Душица, осматривая его припухшую ногу. – Может… может, не нужно тебе пока её напрягать? – Мне что, совсем никуда не ходить? – Ну… – она поднялась, заглянула в сумку. Там лежали лекарства, которые Лиза так и не утащил, но была бы у него ещё одна пара рук, спёр бы и это… – Давай вот этим. Плотное и тянется. Она достала эластичный бинт, но Ноткин заупрямился. – Нет, оставь до более подходящего случая. – Но твоя… – Я же с ней не бегаю. Подвернул неудачно, вот и всё. Я и так почти всё время дома… Она отступила. Возможно, подумала о том, что им и впрямь не помешало бы пока не использовать такие вещи без особой нужды. Исключением могли бы стать только травмы и болезни младших. Вот их они обязаны были защищать. Позже многие в городе заговорили о Лабиринте. Ноткин слушал, одолеваемый болезненным беспокойством и интересом, хотя ничего нового услышать не мог. В Узлах о Лабиринте знали меньше, чем в Земле. Тут люди не знали, как приговорённых везли к горе, как те безумно вращали глазами, испуганные до смерти. В Лабиринте, говорили, жило чудовище, человек-бык. Ноткину в это слабо верилось, для него это было… образом. Образом безумия и смерти от истощения. Пусть окончательный приговор выносил Каин, судья и старший из правителей Каменного города, а до этого на суд преступников отправлял Сабуров из Земли, всё же Лабиринт и все страшные сказки о нём были делом рук Влада Ольгимского. Слухи создавали ему опору из страха, перед ним лебезили и раскланивались. Говорили, кто знает, кто знает, не оказываются ли в Лабиринте неугодные ему втайне и от Сабурова, и от Каина. Ноткин подходил к горе однажды. Он видел огромный проход с проложенными рельсами. Таких было как минимум два. Никто не охранял вход, а ему не хватило духу пойти туда. В темноте ничего и никого не было видно, и тишина стояла неестественная, жуткая. Ещё он видел большие железные двери. Говорили, их несколько, и приговорённых впускали в Лабиринт через разные входы по одному, чтобы усилить их отчаяние и страх. Что было ещё хуже, ходили слухи, будто бы можно было избежать наказания, победив чудовище, живущее в дальнем конце Лабиринта. Ноткин не знал, чем такие домыслы были выгодны Тяжёлому Владу, и даже думал, что никогда не хотел знать. Но… чем чаще он слышал о Бойнях, тем больше они его беспокоили. Понемногу дом обживался. На верхнем этаже спали младшие и некоторые собаки, там были припрятаны самые ценные вещи. Все остальные ютились внизу. Тут же готовили, стирали, разместили сторожевых. Тесно было только ночью, но это мало кого волновало, пока была крыша над головой. Днём все разбегались, кто принести в дом денег и еды, кто разведать, а кто выгулять собак, и становилось тихо. Когда стаи не было, дом казался чужим. Будто Ноткин залез сюда без спроса и ждал прихода жильцов. Чувство тоски всё чаще приходило днём. Ребята что-то готовили на старой печке. Ноткин слушал их приглушённые голоса, шумное дыхание собак. Был рассеян и порезался бритвой. Будто отметин на его лице было мало… порез он залепил обрывком газеты. Ему казалось, он не мог выспаться в этом месте, сколько бы не спал. – Ноткин, тут к тебе. Он обернулся, посмотрел на состайницу, но не сразу понял, о чём она говорила. А как понял, вскочил на ноги и вышел на улицу. Перед дверью стоял усач в фуражке. Можно было бы заподозрить неладное, но тот увидел Ноткина, полез во внутренний карман куртки и достал листок. – Хозяйка просила передать. Вечером обговорить удобно будет? – Да… Да, – на листе красивым почерком с наклоном был написан адрес. – Она просила ещё что-нибудь передать? Посыльный снял фуражку, потрепал волосы и снова её надел. – Хорошо бы часикам к шести. Но если получится раньше, лучше раньше. И потом он ушёл. Ноткин пригляделся к адресу и… вдруг захотел сжечь лист. Это было иррациональное желание, просто… он вдруг забеспокоился о том, что кто-то мог подслушать разговор. И он залетел на кухню, открыл дверцу печки. – Ноткин, ты чего? – Обожжёшься! Но лист уже догорал. Вечером он тихо выскользнул из дома и вышел в степь. Возможно, слишком осторожничал, и можно было пойти сразу в город, не петляя. Но не хотел, чтобы его видели выходящим из складов. Конечно он знал тот дом. Он знал почти все дома в Узлах, только у берегов непредсказуемого Горхона он бывал не так часто, карта города в его памяти была немного блёклой в прибрежных районах. Темнело рано. Вот-вот должны были загореться фонари. Дом, в котором его ждала Капелла, был двухэтажным, с мясной лавкой на первом этаже. Ноткин разглядывал окна: почти все тёмные, глухие, только окна лавки и парочка на втором этаже горели уютно-жёлтым светом. Перед крыльцом стояли три мужика. Ноткин не мог издали разглядеть их лица. Вот дверь открылась, к ним вышла девушка с керосиновой лампой, она-то увидела его первой. Замерла, напряглась, а потом подошла ближе и пригляделась. – Это ты! Вовремя. Пойдём быстрее. Она потянула его за рукав. Мужчины осматривали подозрительно и придирчиво. И не то чтобы Ноткину хотелось с ними тут задерживаться. – Она наверху. Иди, иди! Девушка осталась у лестницы. Ноткин поднялся и определил, в какой из квартирок горел свет. Зашёл. Капелла сидела за столом, такая неподвижная и бледная, будто неживая. И она совсем не вписывалась в интерьер небольшой гостиной. Старые занавески, потрёпанный диван и дешёвая скатертью на столе. И тут – она. В юбке из струящейся ткани, в курточке модного фасона, в ботиночках на невысоком каблуке. Её как будто вырезали из совсем другой картины и приклеили к старой фотографии. – Это что? – спросил он первым делом. – Что за спектакль такой? – Присядь. Пожалуйста, – она говорила очень тихо. Ноткин сел рядом, облокотился о стол. Что ж, теперь он хотя бы узнает, на что согласился. Но Капелла всё молчала. – Ну?.. Она приоткрыла бледные губы, но ни звука не издала. Ноткин заметил, что она нервно перебирала деревянные бусины браслета. Чтобы немного разрядить обстановку, он хотел пошутить: не планировала ли она убийство? Но слова застряли в горле. Шутка была совсем не смешной. – Прости. Это оказалось сложнее, чем я думала. Он откинулся на спинку стула. – Я так понимаю… это связано с твоей просьбой, а не с плохим самочувствием или семейной ссорой. Знал же, как часто младший Влад спорил со старшим. И что это очень расстраивало Викторию, равно любившую и отца, и брата. – Да. Я хочу спросить тебя. – Ну. О чём? – Что ты знаешь о Лабиринте? – в этот момент Капелла подняла голову и посмотрела прямо ему в глаза. Она казалась несчастной. Ноткин вздрогнул. Помолчал. На душе сделалось тревожно и печально. – Что это место казни. – И всё? – Нет. Знаю, что это место, ну, Бойни, имеют большое значение для степняков. Там живёт много рабочих, а ещё в этой пристройке, в Термитнике. Поэтому у твоего отца там большая власть. – Да. Но ты наверняка слышал ещё что-то, – настаивала Виктория. Она вынуждала его говорить о том, чему отчаянно не хотелось верить. – Слышал, что живёт там чудище. Якобы… наполовину человек, а наполовину бык. Я знаю, что у кочевников образ быка как… не знаю, очень важный символ. Ну… что ещё слышал? – он вспомнил даже самое нелепое из этих бредней. – И вот хотя бы то, что на самом деле это чудовище – дитя твоей матери, мутант или жертва проклятия за… за те преступления, которые совершил твой отец. Такой вот… человеко-бык. Она сама заставила его говорить. Иначе он бы и не стал вспоминать об этом. Капелла удивлённой не выглядела. – А ещё когда-то говорили, – произнесла она еле слышно, следя за движением собственных пальцев. – Что обитатель Лабиринта – плод насилия. Что маму… принудили произвести его на свет. Отец быстро пресёк эти сплетни. На последних словах её голос звучал жёстко. – Ну… я знаю, что это глупости, – Ноткин вдруг понял, что только после смерти старшей Виктории о Лабиринте заговорили. В общем, это было понятно, едва ли Тёплая Виктория позволила бы мужу проводить подобные казни. Раньше Сабуров обходился расстрелом. А почему всё же… почему Каины и Сабуровы мирились с этими порядками? – Мама… всегда тепло к нему относилась, – сказала Капелла с сожалением. Ноткин напрягся. Она… о чём она говорила, о ком? А потом взглянула на атамана, её глаза слезились. – Я его почти не помню. То есть… я помню общие черты, силуэт, не более. Даже голос его не помню… Помню прикосновение руки, тёплое. И всё. Ноткин никогда ещё не был так насторожен во время беседы. От слов Капеллы веяло жутью, и вопреки всему казалось, что говорила она именно о… – Подожди, – он криво усмехнулся и помотал головой. Это движение далось ему нелегко, воздух будто превратился в смолу. – Я чего-то не понимаю… ты же не решила подшутить надо мной? Конечно нет… это было видно по глазам. – Нет, к сожалению. Из всех слухов и домыслов одно остаётся истинным. В конце Лабиринта живёт… он. Ноткину расхотелось уточнять. Он всё прекрасно понял. В комнате стало очень холодно, как в начале зимы, а он сидел неподвижно и не отводил взгляда от её бледного лица. Холодно, конечно, было сердцу. Оно пропустило через себя сказанные слова. – Чего ты от меня хочешь? – Я хочу, чтобы ты избавился от чудовища Лабиринта. Я хочу, чтобы это прекратилось. Ему не снился кошмар? Это точно происходило наяву? Ноткин едва смог сглотнуть, сжал и разжал кулаки, поднялся и прошёлся по комнате. Чёрт… чёрт! И Капелла молчала. Боль в ноге, уже было утихающая, разыгралась вновь. Значит, Капелла и правда планировала убийство. – Как?.. как я это сделаю? – он обернулся к Ольгимской. – Я дам тебе ключ от дверей. Он подойдёт к любой, в какую захочешь войти. Перед тем, как приговорённых повезут туда… там будет очень тихо. Я знаю, что к нему заходят не каждый день, но приходят. Его нужно кормить. Я дам тебе ориентир, чтобы ты не заблудился. И оружие. Какое захочешь. Ты сможешь скрыться от надзирателей, если наткнёшься на них, я знаю. Ноткин снова заходил по комнате. В груди было холодно и тяжело. И чутьё молчало. Он ещё не свыкся с мыслью о том, что не все слухи были такими уж лживыми, а тут ему предлагали такое! Не предлагали… он заранее согласился с её требованиями. И отказаться не мог. – Можешь… – прошептала Капелла, наверняка мысли прочитала. – Я понимаю, как это всё звучит. Но это нужно сделать, это просто не может продолжаться… И я бы очень хотела, чтобы это сделал ты. Только на тебя я могу рассчитывать. – Почему? – Ноткин подошёл к столу, сел на прежнее место. Теперь он чувствовал, что всё внутри клокотало. – Почему я? Капелла больше не прятала глаз. – Я так чувствую. Ты сможешь, ты всё сделаешь правильно. Ты ловок и честен. И я знаю… знаю, что ты настоящий двоедушник. Конечно она знала. Но никогда в это не лезла. Впрочем, как и он никогда не расспрашивал её о видениях. В их мире было много тайн, а они не терпели излишней откровенности. Знала ли она, что серый клубочек второй души шёл за ним по пятам, а иногда и впереди и узнавал о ловушке или западне? Когда-то, быть может, она увидела это во сне. – Иногда… моё чутьё мне не помогает. Взять хотя бы предательство Лизы. Ноткин не уважал его, не любил, чувствовал фальшь. Но не предвидел такого предательства. – А мне не всегда ясен смысл моих видений. Но я знаю, что ты должен это сделать. Вот так. Вроде бы ему и можно было отказаться от этой работы, и при этом он и должен был это сделать. Но… Ноткин бы и сам хотел, чтобы Лабиринта больше не было. Он чувствовал, как это неправильно и жутко, что город из-за этого превращался в чёрт знает что. – Допустим, я возьмусь. Допустим. Но скажи мне… это бунт? Капелла непонимающе нахмурила брови. Пришлось объяснить. – Ты и раньше шла против воли отца. Чаще всего тайно. Ты помогала степнякам, беглым рабочим. Я уважаю это в тебе. Но сейчас ты переходишь черту. – Не говори так. Мой отец… делает много плохих вещей. Но это не значит, что он не делает ничего хорошего. Пока мама была жива, она направляла его. Знала, как делать это правильно… – А брат знает, на что ты решилась? – Нет, – она что-то хотела сказать, но сомневалась. В конце концов, после паузы, продолжила: – Брат попытался выступить против нынешнего порядка в открытую. Они очень серьёзно поссорились, брат даже пока не живёт дома… Для отца всё, что касается Боен – больная тема. – И ты… решила сделать всё сама и тихо? Ну хорошо. Предположим, Лабиринт будет пуст, и я уберу палача, – на этом слове Капелла поморщилась как от боли, – но что это изменит? – Поверь мне, это изменит всё. – И Влад не заселит туда когда-нибудь ещё? – Нет. Воцарилась тишина. Было так тихо, даже тиканье часов из соседней комнатки было слышно. Ноткин ничего не знал о том, что было внутри Боен, ничего ни о порядках, ни о внутреннем устройстве. Он не знал, откуда чудовище появилось в горе и как. Впрочем, он многого не знал. Как рождались среди степняков одонги, так не походившие на людей. Как рождались девушки, которые венчались с землёй. – Сколько у меня времени на раздумья? – сказал он наконец. – Весь этот вечер, – только теперь Капелла перестала перебирать бусины и смотрела на ухоженные красивые руки, лежащие поверх клеёнчатой салфетки. Вырвался невесёлый смешок. – Мало времени. Но ладно, ты тоже не каждый вечер свободна, могу понять. Вырвалась когда вырвалась… Назначена дата казни? Они всех бритвенников поймали? Она только кивнула. – Тогда, – Ноткин сел расслабленнее, сложил на груди руки, – скажи мне вот ещё что. Я отправляюсь в Землю, да? Когда? – Лучше, если ты сделаешь это в среду. Не волнуйся, я переправлю тебя туда. Там будет и дом, и несколько дней, чтобы подготовиться. А всё же в происходящее не верилось. Ноткин всё прислушивался к себе, надеясь, что сможет распознать подсказку. Но слышал только взволнованный стук сердца. – Если я откажусь, у тебя есть на примете кто-нибудь, кто сможет войти в Лабиринт? Капелла закрыла глаза. – Нет. И вновь давящая тишина. Если бы только наперёд знать, как будет лучше. Только… перед ним сидела девушка, которая знала о будущем больше, чем кто-либо ещё. – Это пошатнёт позиции твоего отца, я правильно понял? – Да. Но так нужно. Было над чем задуматься. Виктория была предана семье, и раз приняла это решение, на то были веские причины. Но убить?.. она не говорила об этом прямо, но это ведь было так. Ему нужно будет убить. Часы всё так же тикали, и двое даже не шевельнулись. Ноткин раздумывал, пытался представить, как это произойдёт, но фантазия ему отказывала. Нет, он даже вообразить себе этого не мог. Но… уж если выбор за ним… – Согласен. Могу ехать один? Капелла оживилась, благодарность светилась в её лице, но печаль она не вытеснила. – Я не настаиваю. Если хочешь, кто-то из близких будет рядом. Это даже правильно, о тебе будет кому позаботиться, когда ты устанешь. Но кого? И как он это объяснит? Голова разболелась. Он провёл ладонями по лицу и шумно выдохнул. Почувствовал прикосновение к плечу, руки Капеллы были едва ли не холодными. – За такое не благодарят, но… знай, что я надеялась на тебя. Благодарность это была или нет, сил слушать её и дальше не было. Ноткин поднялся. – Тогда я пойду? – Конечно, – поднялась и она. – Я дам знать, когда всё улажу. Тяжело. Как было тяжело. Голова была полна мыслей, и их было так много, что не получалось обдумать только одну, ей сразу мешали ещё несколько других. Ноткин не прощался, но едва он открыл дверь, голос Капеллы его остановил. – Какое оружие ты предпочитаешь? Остановился, почувствовал, что этот вопрос был таким… неправильным. Оглянулся на Капеллу. – Револьвер. Это лучше всего. Она стояла посреди гостиной, инородная. Как призрак. – Ноткин, – сказала она напоследок чуть ли не жалобно, – пожалуйста, не будь жестоким. И он вышел вон. На тёмной лестнице не споткнулся только потому, что вело вновь проснувшееся чутьё. Почему же оно молчало раньше? Он вышел из дома, девушка с лампой и трое мужчин всё ещё были у входа. Ноткин прошёл мимо, не вглядываясь в их лица. Почему-то в голове ещё звучали последние слова Виктории. "Не будь жестоким." Это с кем, не с обитателем ли Лабиринта? Ноткин остановился. Он стоял в закутке между домами, свет фонарей сюда не доставал. Как пожалел он сейчас о том, что не спросил больше о чудовище. Кого ему там ждать, одонга? Ещё какое-нибудь опасное порождение степи? Но к нему питала симпатию старшая Виктория… Он шёл в высокой траве, обходил склады. У ворот его встретили сторожевые и приветственно залаяли. – Тихо, – приказал он и вошёл. Присел, погладил скулящих собак. – Тише виляйте, а не то хвосты отвалятся. Их тепло согрело пальцы. Он вдруг понял, что до этого ему было ужасно холодно. А теперь, когда его окружали любящие существа, тепло прокралось в сердце, прогоняло нагнанный непростым разговором холод. На крыльцо дома вышел Пижон. – Ты где был, время видел? – Что? – Ноткин поднял голову, в подбородок его лизнула одна из дворняг. – В смысле? Занятый ими дом казался всё таким же необитаемым. Они пользовались свечами и занавешивали окна изнутри. – Сейчас почти час ночи, – друг сошёл по лесенке и тоже сел возле собак, гладя их головы и спины. – Мы волновались, вдруг что. Час ночи… они просидели в той квартире несколько часов. А ему показалось, что не больше получаса. – Говорил с Капеллой. Надо сгонять в Землю. – Когда едем? – тут же отозвался Пижон. Ноткин помедлил. – Я еду. Сделаю дело и вернусь. Пижон поднялся на ноги, посмотрел вверх. Небо было удивительно чистым, звёздным. Даже дым заводов рассеялся, а ветра как не было, так и не появился. – Темнишь. Это она просила тебя молчать? Ладно, раз не говоришь, значит, так надо. Потом расскажешь, когда всё будет позади. – Обязательно, – поднялся и он. – Пойдём в дом. Думать ни о Капелле, ни о Лабиринте не хотелось. Но он почти смирился с тем, что не сможет нормально спать до самой среды. Внутри было тепло, вся стая была вместе. Он поел картошки с тушёнкой, которую для него подогрели неспящие, а потом лёг спать. Перед сном услышал мурчание. Излечивающее, усыпляющее боль. Не извне, но изнутри. Это помогло ему уснуть. Он так ничего и не сказал. Такое было впервые – что он не делился ни с кем опасениями и планами. А ведь он всего лишь хотел отгородить стаю от холода и тревог. Ему даже казалось, что состайники будут отговаривать, когда как он уже дал слово. Что-что, а слово нельзя было вернуть. Но молчание не было единственной странностью, Ноткин и сам не сразу понял, но он старался совсем не думать о Лабиринте, как будто его и не существовало. Впервые он гнал прочь мысли о предстоящем деле вплоть до вечера вторника. Тогда-то в комнату, где спали ребята, вдруг вошла Душица и с невозмутимым видом начала рыться в вещах атамана. Тот молчал. Все присутствующие в комнате молчали. Душица выбирала недолго, у Ноткина всегда было мало вещей, а после положила всё в большую сумку и так же невозмутимо вышла. Взгляды друзей устремились на него. Пижона не было поблизости. Ноткин поднялся и заглянул в соседнюю комнатку – ту делили девчонки. – Я тоже еду, – сказала она непреклонно. – А Пижон знает? – Ты думаешь, я буду перед ним отчитываться? – она поднялась, подбоченилась и взглянула на него. – А теперь подумай хорошенько, нужно ли тебе что-нибудь ещё? Иногда она была удивительно упряма. – Ничего не нужно, я не собираюсь там жить. – Ну вот и хорошо, поедем с одной сумкой, – и она занялась своими вещами. Пижон обнаружился на улице. Он стоял у ворот и смотрел, как мелкие играли с собаками. Ноткин встал рядом. Он хотел заговорить, но не знал, какими словами. Это ведь касалось любви. А он не знал, что это такое, такая любовь, когда даже в стае двое были как-будто наедине. И имел ли он право в это вмешиваться? Но как иначе, ведь он вожак, его избрали. – Как, собирается? – но первым заговорил Пижон. – Собирается. Это… неожиданно. – Да? – удивился Пижон. – А я сразу понял, что что-то такое будет. Уж не поссорились ли они? Нет, было непохоже… Пижон продолжал: – Одного тебя отпустить не можем. А кто-то должен остаться. Решили вот так, она очень хотела ехать. Сказала, ты без неё набедокуришь. – Да уж прям. Они переглянулись. Нет, друзья не ссорились. Они даже обговорили этот вопрос. От сердца отлегло. – Мне будет спокойнее, если вы будете друг за другом присматривать. Она за тобой присмотрит, а ты за ней. А я тут побуду, так и вам не о чем будет волноваться. Теперь Ноткин думал о том, что ему предстоит… и понимал, что с этой поддержкой ему будет легче справиться с заданием. Может даже, думал он, в нём тоже жил страх перед Лабиринтом, и от этого так жутко было думать том, что ждёт его впереди. По крайней мере, ему обещали дать оружие и ориентир. И после он вернётся к своей стае. Погода резко испортилась. Утро было серым, холодным. По степи стелился туман. Капелла передала, на какие пути Ноткину нужно пройти, чтобы сесть в пустой поезд. Вагоны пригонялись в Землю, к самым Бойням, там нагружались мясом. Так можно было быстро и безопасно переправиться через реку. И в назначенный час Ноткин и Душица стояли у пустых вагонов. Проводить их пришла сама Капелла, что было удивительно; двоедушники до последнего думали, что Виктория возложит заботы на плечи своих приближённых, преданных, чуть ли не влюблённых в неё. Ольгимская куталась в пальто. Она подозвала Ноткина в сторону и передала ключ. Большой и тяжёлый. – Этим ты откроешь себе путь. Туман поднимался, густел. Было сыро. – И вот. Хороший, – затем она отдала ему свёрток из шерстяного платка. – Он заряжен… Ноткин чувствовал вес, прощупал через ткань оружие. Это было даже наивно, вот так пытаться спрятать револьвер, но он готов был простить это домашней девочке, которая едва ли когда-нибудь держала в руках огнестрел. – И это. Там, куда ты идёшь, нет карты. Но я знаю, что ты сможешь найти дорогу с помощью этого, – и затем она достала из сумки нечто большое и круглое. Клубок из серой шерстяной нити. – Она прочная, это мама сделала. Иногда она пряла в своей комнате… Голос подвёл Викторию. Она замолкла, а её пальцы, цепляющиеся за клубок, дрожали. Ноткин понял: это дорогая вещь. Капелла едва не боготворила свою мать, а теперь отдавала ему память о ней. – Я верну его, когда приеду, – пообещал он. Понимал же, что иногда какая-нибудь безделушка была ценнее набитого кошелька или драгоценных побрякушек. И поэтому взял серый клубок даже бережно. – Спасибо. Я уверена, что всё пройдёт хорошо. И так мы изменим наш город. Она замолчала. Туман стягивался, подкрадывался к ним и скрывал от взгляда силуэты. Дышать было тяжело. Капелла что-то ещё хотела сказать, он это видел, и даже знал, что именно никак не может сорваться с её губ. "Не будь жестоким." Да разве он был садистом? Эта просьба могла бы и обидеть. Будто ему нравилось смотреть на чужие страдания… Не станет он делать ничего подобного. – Хозяйка, – из тумана к ним вышел машинист. Половина лица его была парализована, и это вызывало странное чувство, когда он пытался выразить свои эмоции. – Хозяйка… нам бы отправляться. Задерживаться нельзя, ваш отец будет сердит. Она взглянула на него светло и тепло. – Мы уже закончили. Высади их и покажи, к кому обратиться. – Я помню, Хозяйка, – тот весь засветился, под взглядом девушки даже его странность уже не так бросалась в глаза. Ноткин с Душицей запрыгнули в первый вагон, абсолютно пустой. Дверь закрыли, потом прислушивались к звукам. Пол под ногами качнулся, поезд тронулся с места. Было темно, так беспросветно темно. Они молчали. Душица так и не спросила, что же такое дала ему Капелла и зачем, но в её глазах светилось участие. Когда-нибудь он всё расскажет. Он стоял, прислонившись спиной к стенке вагона и слушая стук колёс. Ехать было недолго, может, они даже миновали реку, Жилку. Она не была такой же широкой и бурной, как Горхон, но несла в себе свои опасности. Сами они долго бы искали способ переправиться в Землю, но в этот миг Ноткин был уверен, что они уже были в Земле. И крутил в руках серый шерстяной клубок.