Рыцарь Безмолвного озера

Дверь почти не скрипнула, поддавшись его рукам. Коротко грохотнул засов разве что, на что он встревоженно поджал к голове иглы и уши. Торопливо оглянулся, оба конца коридора осматривая, чтобы точно уверить себя – никто его не увидел. И не увидит. Он специально выбрал время, когда в северном крыле замка почти никого не было. Пусто. Выдохнув, Галахад толкнул дверь внутрь. Проход открылся совсем небольшой: только ему в доспехах проскользнуть торопливо и тут же спешно закрыться внутри. Тихонечко и быстро, никто даже не заметил бы, что он заходил. Это не его покои. Галахад не должен был здесь находиться… прямого приказа не озвучивали, но всем придворным и без слов должно было быть понятно, куда соваться лишний раз не стоило. Он нарушал негласное требование осознанно. Ему необходимо было увидеть всё своими глазами, убедиться, что… — Отец? — звонкий голос сковал вынужденный шёпот, отчего вопрос прозвучал хрипло и болезненно. Коротко, осторожно кашлянув, Галахад начал осматриваться. Здесь, на первый взгляд, почти ничего не изменилось. Он не присматривался – он больше искал взглядом одно-единственное. Но, кажется, всё оставвлось прежним. Ничего не исчезло, не было отобрано в пользу казны и его величества, не было уничтожено, назидания ради… Даже полуволшебный клинок прославленного рыцаря остался на месте – стоял там же, где белый ёжик обычно его видел, когда приходил к хозяину покоев. Но что-то его всё равно тревожило. Галахад не понимал, что здесь не так, пока не принюхался. Дёрнул носом и наконец почувствовал витавший в воздухе тонкий-тонкий аромат лечебных трав. Запах усиливался по направлении к спальне. В комнате, отдельной и небольшой, где лишь кровать одна стояла и несколько тяжёлых комодов для личных вещей, аромат трав и лекарских приблуд превратился в стойкое удушающее зловоние. Слишком, кажется, много лекарств было использовано в этом месте. Дышать стало тяжело и воздух наполнился нечто таким… Галахад прикрыл лицо рукой, но глаза всё равно заслезились и в горле появился горький привкус. Находиться здесь было тяжело, и не будь веской причины для визита, он бы уже давно развернулся и выскочил обратно в коридор. Хотя бы немного отдышаться. Но Галахад увидел на постели ком из подушек и одеял. Почуял – в нём было что-то живое. Кто-то, кого он искал и не мог найти уже двое суток, даже когда бегал по тюремным блокам, спускался в самые глубокие казематы и дальние каменные мешки. Задёргал Персиваль и даже Гавейна расспросами… Так старательно искал, что даже не додумался сразу посмотреть в самом очевидном месте. Сэра Ланселота ведь не лишили титула и не объявили преступником. Он просто превратился в… превратился в собственность короны. А король был столь великодушен, что не стал – подчёркнуто не стал – касаться чужого имущества. Только своего. — Сэр Ланселот?.. — Галахад оробел и опустил руки. Вонь лекраств отхошла на задний план. Она всё ещё раздражала, но он не мог обращать на неё внимание сейчас. Он медленно, едва не на цыпочках, подошёл к краю постели. Боялся шуметь. Шум – это тревога. Шум беспокоит и волнует. А волновать то, от чего пахнет лекарствами так, будто его с того света вытащить пытались… — …папа? Галахад остановился, став вплотную к постели, и замялся, не решаясь ни тормишить ком тяжёлого одеяла, ни поднимать его край. Он боялся посмотреть на то, что должно там лежать. Король Артур раньше не делал ничего крайне жестокого, король казался светлым и справедливым, даже милосердным. Он не мог сотворить с приближённым что-то чрезмерно ужасное. Но Галахад не видел отца двое суток с момента церемонии в тронном зале. И столько же времени пропадал его величество. …что могло произойти за это время между ними? Белые пальцы дрогнули, сжались в кулаки, когда Галахад невольно подумал о том, что не должно придумывать приличному рыцарю. Он хотел снова позвать отца и наконец пересилить страх перед действием. Нужно было разрушить беспочвенные опасения. Но прежде, чем он решился сам, ком на кровати начал шевелиться. Ланселот проснулся. Заворочался, выпутываясь из душного плена. И застонал. Странно приглушённо, сдавленно, незнакомо невнятно. Из-под одеяла вскоре показалась чёрная, с алыми полосами на крупных иглах, голова. Повернулась медленно, с трудом, но в конце концов Галахад смог увидеть родное лицо. Припухшее, со слипшейся и сворошенной неприятно шерстью, местами – в крови. Сухие багровые дорожки лежали на подбородке, под носом и под правым, закрытым большим куском ткани глазом. Ланселот его ещё не видел. И только поэтому, наверно, позволял себе неприятно-глухо стонать, морщиться и вздрагивать почти от каждого движения. Галахада хватило ненадолго, чтобы молча стоять пред этой картиной. Он шумно рухнул на колени перед постелью. Прогремели доспехи. И это так громко прозвучало, что Ланселот проснулся окончательно мгновенно. Но всё равно… ему всё равно потребовалось слишком много времени, чтобы перевернуться с бока на спину. Ему очевидно было тяжело и больно двигаться. И он не мог лечь на левое плечо. Рапсовые глаза замерли на клейме, тёмно-бурым ожогом выделявшемся на чёрной шерсти. Оно, кажется, кровило. И до сих пор не зажило. Потребовалась уйма усилий, чтобы оторвать взгляд от господской метки на теле самого гордого и до тошноты благородного рыцаря из всех, кого Галахад когда-либо знал. Всё – только чтобы посмотреть в дражайшие алые глаза… глаз. Яркий и ясный до сих пор, но полный усталости и невыраженной боли. Галахад не вставая, на коленях, придвинулся ближе, потянулся к недвижно лежвшей у края руке. В последний момент вспомнил – и торопливо сдёрнул с ладони металлическую перчатку. Прикоснулся к жёсткой, засаленной от пота шерсти и сжал пальцами горящее отчётливым жаром предплечье. — Это всё?.. — голос упал и осип, дал петуха внезапно, и пришлось, прокашлявшись, спросить снова: — Это всё, что он с тобой сделал? Ланселот смотрел на него молча. Медлил. В какой-то момент нахмурился, поджал губы – и вдруг сморщился болезненно. Потом на его лице проступило смирение, и он осторожно, будто на это нужно очень много усилий, открыл рот. Сначала Галахад не понял, что Ланселот хотел этим сказать. Потом – присмотрелся. И заметил. Провалы на месте клыков. Всех четырёх. И дальше – большое тёмное ничего, уродливый короткий обрубок в том месте, где раньше находился язык.