Рыцарь Безмолвного озера

«Ни хера ты не рыцарь. Не знаю, почему сэр Ланселот выбрал тебя. Но я все равно люблю тебя… ты еще можешь стать чем-то стоящим». Сэр Гавейн относился к нему весьма своеобразно — с одной стороны, он гордился мальчишкой-оруженосцем как выбором величайшего из рыцарей, с другой — ожидал, что на его месте будет кто-то другой. Быть может, без врожденной пластики тела, которой может позавидовать даже Персиваль, быть может, без острого и неприлично ясного ума — но хотя бы преданного всему, что связано с королем. Не важно, кто есть нынешний король: важно, что он доблестен, честен и хотя бы один раз спас мир вместо того, чтобы добавить парочку налогов. Уже это достойно послушания. И Гавейн в тот день даже гордился тем, что поначалу Галахад просил своего рыцаря преклониться собственной же безопасности ради… … и Гавейну было неприятно смотреть на то, как мальчишка задергался, когда его рыцарю причинили вред. Потому что стоять за своего рыцаря нужно — но только после того, как встанешь за короля. Сэр Гавейн был слегка туп, был слегка дуболомом — он был, как минимум, убежденным; как драгоценный отец, только в другую сторону. И в отца Галахаду хотя бы хотелось верить. С ним Галахад был хотя бы согласен. «Так ты просил его неискренне?». Хочешь ли ты, истинный рыцарь — мой величайший рыцарь, кто бы ни пришел к людям на место твое — влачить существование жалким и униженным? И речь идет совсем не о том, чего в твоем теле более нет: вылечится; ты сможешь быть — и есть — самым лучшим с подбитым глазом, без зубов, с клеймом, которое хочешь содрать с тела вместе с кожей. Галахад хотел совсем не этого. «Ты не станешь, как твой сеньор». Сэр Гавейн, что вы говорите! Каков смешон вздор, льющийся из ваших уст. «Раз ты так переживаешь за своего драгоценного падшего рыцаря — что ж сам еще с глазами, зубами и без клейма? Страшно стало, да?» Уважаемый, уважаемый! Чудное духовенство: как вы позволяете себе обращаться со мной хуже, чем сэр Гавейн? Он хотя бы добился чего-то — докуда-то дослужился, и ему это хоть сколько-нибудь позволено. Перед входом в тронный зал у Галахада мыслей так много, что они не умещались в «юной и дурной» голове. Они гадкими мошками липли к стенкам черепной коробки, заливали мозг и горло слизью — и Галахад почему-то был так полон решительности. А потом — отчего-то — как открылась дверь, из тронного зала потянулся тяжелый, как латунь, запах ладана. «Будь немного смелее, как истинный воин». Двери тяжело скрипели. «Ты сможешь». Все вокруг словно замерло… или король во время, когда ему положено ничего толкового не делать, всегда был такой — замерший на своем троне, словно статуя, но способный в любой момент подняться… «Потому что ты мой сын». Спасибо, пап. — Добрый вечер, Галахад. Добрый вечер. — Тебе не кажется это… несколько бесцеремонным? — Разве король разрешал тебе войти?! «Никто за тебя твою честь отстаивать не будет». Но за тебя будут, пап. У Галахада очень много проблем: его слабые руки еще плохо держат оружие, пластичность его тела — неразработанная, и едва ли работала в бою как следует, у него слишком мало сил, чтобы держать меч, а в боях он участвовал так мало, что не всегда мог постоять за себя. Он не мог… поэтому уже несколько раз над головой звенели два лезвия — врага и отца. Галахада порой приходилось спасать, как чертову принцессу, и Галахад прекрасно понимал, что сейчас он ничуть не лучше. У него не было умения. У него нет силы. У него даже разум не в том русле, которое требовалось от воина… и он понимал, что он ничего не может. И понимал, что то, что он делает — очень глупо. Но хотя бы смело. — Сэр Артур. Но его голос звучал уверенно. И он очень твердо стоял на ногах. — Я бросаю вам вызов. И, наверное, очень смешно, когда тощий пушистый цыпленок вызывает на поединок самого короля — образец силы, саму, мать его, державу… но Галахад чувствовал себя достаточно серьезно. — Вы оскорбили моего сеньора. И Галахад знал — если его спросят, не заболел ли он и не ударился ли головой, он просто… — Галахад, ты не заболел?.. Даже если кто-то смеялся и улюлюкал — слишком пуста была голова, чтобы это услышать. — Вы не можете отшутиться от преступления, сэр Артур. Или вы принимаете вызов, или ваша стража позорно берет под ручки мальчишку, на которого вы боитесь напасть. Галахад знал, как глупо это звучало, как знал и то, что он нарывается. И знал, что в один момент наступит точка невозврата, и этот момент — тот, в который он уверенно перехватывает короткий меч и подходит ближе. В тишине душащей, окутавшей голову, и давящем ладане. — Вам лучше убить меня, чем признать недостойным сейчас, сэр Артур. («Или побить и пощадить, как твоего печально известного папашу».) Галахад следил за руками короля — и, когда тот поднялся с места, в них лёг золочёный великий Эскалибур. «Ты дуришь, Господи, Галахад, какого черта? Хватит нести чушь, не надо ничего делать. Не зуди уже… я… спасибо, но я сам бы дотянулся». У умных родителей так часто рождаются глупые дети, правда, мой сеньор?