Мальчики плачут, жёлтый лось их не осуждает

— А ещё хочу сырок. Рядом вздыхает утопающий в диване Томас, тоскливо гладит гитару жестом «ты одна меня понимаешь», потом внимательно смотрит на Дамиано и на всякий случай осторожно уточняет: — Ты долбоёб? . В студии разлагается бардак. Не царит уже даже, а именно разлагается. Этан уже не сматывает шнуры аккуратными знахарскими пучками (Дамиано иногда ждёт, что тот начнёт их подвешивать под потолок, как целебные травы на просушку, но Царствие Спокойствия только смеётся и пока сдерживается), Вик не орёт, что все свиньи, и за что ей всё это, а только швыряется подсохшими колбасками, если лажают со звуком. Томас в порыве гитарной страсти не только не поднимает сбитые коробки из-под пиццы, но ещё и специально напрыгивает на них, скользит, падает коленями в остатки соуса, получает оливкой от Вик и не останавливается, даже когда уставшая, но всё равно шиловжопная басистка всё-таки сбивается на истеричное «Свинина, неделю потом весь дом мыть будешь!!!». Иногда заходит Лео, закатывает глаза до мозга, озвучивает что-то высокоинтеллектуальное, в первом приближении похожее на «ебатьблядькопать», и выходит, громко хлопнув дверью. Дверь не хлопает — мешают валяющиеся в проходе перепутанные неразобранные провода и ярко-жёлтый бюст пластикового лося. Ни Лео, ни лося никто не замечает. Всё, на что обращается внимание последние несколько дней, — музыка. Они соскучились по ней, и, похоже, это взаимно. . Началось всё после очередного интервью с Томового «Вернёмся — я в студии тупо жить буду. И спать с гитарой». Вик вроде бы посмеялась, но как-то даже не по-своему, а нормально — сразу стало понятно, что всё очень не в порядке не только в датском королевстве, но и в самой датской королеве — и буркнула что-то про «укрываться проводами». Этан привычным жестом загрёб волосы назад, а потом потёр запястье — так, как он его тёр, когда у него в руках были палочки, которых сейчас не — запястной косточкой второй руки. Дамиано зевнул, высунул язык, помотал им в воздухе и ещё раз зевнул. Клацнул зубами. Он точно знал, что это не разочарование. Никто не жаловался и не был обманут в ожиданиях, — иногда они просыпались по утрам и просто орали от восторга, лёжа в кроватях и пугая постояльцев отелей. Но тупых однотипных вопросов на вью было действительно много, тонального крема во всяких неожиданных местах — действительно тонны, времени на фотосеты и пересказывание одинаковых историй тратилось всё больше, а на игру — ну, соответственно. Все были к этому готовы, понимали, что этого не избежать, неожиданностью или неподъёмным грузом ни для кого эта кругомуть не стала. Как и чем-то принципиально новым. Но в голове бесоёбили новые тексты, Этан с Томасом генерили какие-то сумасшедшие отрывки на инструментах из говна и палок, Вик незаметно гладила гитару, пока ей рисовали стрелки, и иногда ночью скатывалась с кровати, чтобы записать какую-то идею в телефон, не могла его найти (Этан его прятал, чтобы зрение до утра в инсте не сажала), писала кайалом прямо по влажным салфеткам для снятия макияжа и так же резко вырубалась. Наутро не могла понять, кто сука трогал её косметику-.. в смысле она сама?-.. Процесс создания шедевров звал назад. И когда процесс, в конце концов, дозвался, они ворвались в него как домой, многоруким божеством обнимая свои гитары, барабаны, стойки, диваны и друг друга, пробуя тексты, пробуя отрывки, создавая и создавая. Наконец-то. . Творческий запой длился уже неделю. Или больше? Дамиано трёт шею, напрягается, чтобы вспомнить, какой сейчас год, но моментально сдаётся. Они не встают рано только потому, что просто не расходятся по спальням, а спят так, урывками, кого где скосит. Лео смирился и уже не комментирует. Партии отыгрываются, сводятся (ругаются и разводятся, не без этого), отыгрываются снова, пальцы вцепляются в волосы — свои и чужие (к волосам Этана никто не тянется, конечно, — кому потом охота играть и петь с оторванными ручками), крики кричатся, оливки и колбаски швыряются, снова партии, дробь палочек, дробь, дробь, маты складываются в сказочные многоэтажные конструкции, всё кипит и взрывается, затихает, взрывается громче, музыка, музыка, шумы убираются и возвращаются, гитарные соляки топят пространство, партии снова, снова заново, дробь, здесь можно голосом, добавь бас, перепиши, не ори на меня, это не сводится, да переписываю, видишь, прямо вот сижу и пишу, дробь, блядь, как же я хочу тебя, муз-.. парт-.. оливк-.. ...тишина. тишина. тишина. Дамиано устало потягивается поперёк огромного кресла, сбивает локтем коробку с остатками пиццы — пиздец, реально свиньи! — и замирает в растянутом положении, потому что в обычное возвращаться тупо лень. Закрывает глаза. Когда открывает, понимает, что не помогло — три пары расширенных зрачков-прицелов никуда не деваются, скрещиваются в макро-охуевший взгляд, который теперь пытается пробить в нём дыру. Дыра, надо полагать, не появляется только потому, что все сонные и уставшие. А то бы да. «Я НЕ проснулся сегодня утром — а тут дыра*». Он вздыхает, запускает руку в волосы. Пальцы царапают воздух в том месте, где недавно было воронье гнездо. Блядство. — Спишем на недосып, ладно? Я же часто несу дичь. Окей? Ну сказал я только что, что хочу нашего индейца, ну так его полпланеты сейчас хочет, я не виноват. Может, я просто завидую? И хочу, чтобы его флюиды были направлены только на меня? Ну, типа, все его фанатки достанутся мне, потому что он перестанет их в себя влюблять? Тишина не смолкает. Именно так — она звучит. В воздухе подвисает последнее «влюблять», и вроде бы даже эхо под потолком вихрится: «…блять …блядь...». Дамиано немного рычит на выдохе, смотрит на Вик как на условно «старшую» и подхватывает застывающее эхо: — Блядь, ну он когда играет, он такой, — виток кистью в воздухе. — Ну такой… ну… Ещё раз ведёт рукой в попытке описать неописуемое «ну», выдыхает и откидывается на подлокотник кресла. Поспать сейчас было бы неплохо. О, и глазированный сырок — он в русских мемах видел: — А ещё хочу сырок. Как же. Закрытые глаза не спасают от вздоха Томаса и его вопроса. И от визга Вик. Она иногда так делает: откладывает гитару, набирает в лёгкие воздух и выпускает его с вибрирующим «АААаааАААААааа» и топаньем ног. Он обожает это. Он обожает её. И всех. Но пять минут назад сказал Этану, что хочет Этана. Он же сказал? Все же слышали? Конечно, слышали, у них как раз был перерыв на «нервно покурить в относительной тишине». Может, он это только у себя в голове озвучил, а Вик орёт, потому что устала? И вот никто ж, сука, даже не допустил, что он несерьёзно. — А я это точно вслух сказал? Визг обрывается, и Дамиано приоткрывает глаз, чтобы наткнуться на внимательный датский взгляд. Не к добру. Вик мягко поднимается с дивана, подходит к его креслу, наклоняется и сочувственно ведёт по волосам. Может, всё хорошо? Потом она наклоняется ещё ближе. И орёт своё «ААААааааААА» прямо ему в лицо. Пиздец, громко. Спасибо, что ногами прямо по нему не затопала, должен же был догадаться, какое к хренам «хорошо». — Ви, блядь! Маленькая острая коленка не больно, но ощутимо пинает под рёбра. Даже коленка у этой истерички истеричная, — он шарахается, рука съезжает с подлокотника, под пальцы удачно скатывается пара оливок, которые тут же летят в источник воя и, судя по захлебнувшемуся бульканью, хотя бы частично попадают, куда должны — в орущий рот. Ха, после бессонной недели и захотел бы — не попал, а тут на тебе. Трёхочковый, сучка любимая. Пока кипящая подруга сидит на полу и пытается прожевать внезапный прикорм, Дамиано краем глаза смотрит на Эт... нет, рано!.. на Томаса. Тот стучит средним пальцем по виску и артикулирует губами честное «уёбище». Ебать, моралью всех накрыло. А кто предлагал купаться голыми в бассейне? И купались, между прочим. Все, да. А эти поцелуи на четверых, ммм? А что, никто не засыпал вповалку на огромной кровати всем составом, по утрам упираясь стояками (окей, и их отсутствием) куда ни попадя? Ну, именно тогда, будем честны, никуда особо НЕ попадя, но ведь даже возможность никого не смущала! Краем глаза он отмечает, что Вик снова набирает воздух в лёгкие и немного сжимается: блядь, женщина, ты не могл-.. — Выйдите, пожалуйста. О, а вот эта тишина приятная. Это тихая тишина. Все, кому надо выйти, интуитивно понимают, что обращались именно к ним, — индейская магия в действии. Вот бы встать и тоже свалить. Дамиано не двигается. Томас молча откладывает гитару, подскакивает, удачно не запутывается в оленьих ногах, запутывается в проводах, чертыхается, чуть не падает на Вик, которая в это время вставала, которая боднула его лбом в подбородок, которая… а, нет, всё-таки падает на Вик. Оба падают, — олень-то не маленький. И весит как взрослый лось — не тот, который жёлтый, а который настоящий. Долбоёбы, блядь. У Дамиано внезапно немного — почти незаметно — сдавливает за рёбрами. А потом заметно. И ещё. Он смотрит на копошащийся возле дивана клубок рук и ног, краем глаза считывает смотрящего на этот же клубок Этана и чувствует, как его затапливает любовь к ним — ко всем — огромная, вязкая, ненормированная, раздвигающая рёбра, раздвигающая буквы надписей в татуировках, отодвигающая змею с яблоком от солнечного сплетения**. Становится так страшно их потерять. Всё потерять. Он же ничего не сделал, он же ничего страшного не сделал. Он же ничего страшного не сделал? У Этана есть способность говорить тише всех, но громче всех. От его «Ребят, ну пожалуйста» хаотичный клубок мгновенно распутывается и с Виковым бурчанием «Мы спать, не развалите группу, мудилы!» сдувается из помещения, напоследок громко хлопнув двер-.. А, ну да. Посмотри на него. Ну. Посмотри, посмотри. Просто поверни голову, он же вот он, он прямо перед тобой, он только что выбивал этот свой ритм жизни палочками по тарелкам, просто посмот-.. — Я видел, как ты плакал после победы на Евровидении. Да иди ты нахуй, не буду я на тебя смотреть. — Слышь, дитя прерий, весь блядский мир видел, как я рыдал, оке? Вот, — Дамиано изворачивается и тыкает себя пальцами под рёбра, — помнишь? Мальчики плачут***. Камеры снимают. Девочки пишут фанфики. — Я видел, когда ты думал, что никто не видит. Блядь. — Посмотри на меня. Блядь, часть вторая. Дамиано закрывает глаза, вздыхает, поворачивает голову, открывает глаза. Ого. Надо чаще вот так смотреть. Просто смотреть. Даже пять часов****, да. — Если бы мы проиграли, мы бы расстроились. Немножко. — Этан прищуривается и почти соединяет в воздухе указательный и большой пальцы, показывая, насколько немножко. — Но не ты. Мы ехали туда играть и показать себя, ты ехал туда драться и убивать, и насаждать свою религию. — Рапунцель, поменьше пафо-.. — Не перебивай. Ого, новиночки подвезли, интересно. Тёооотя Эдгааар, а ваши демоны выйдут? А сбросьте терпение? Дамиано цокает, закатывает глаза, выпрямляется и разворачивается всем корпусом к барабанной установке. Этан трёт переносицу запястной косточкой и, не убирая её от лица, продолжает: — Было бы обидно проиграть. Нам. Нам троим. Но не тебе-.. — Мать, ну ты — королева драмы. — ..тебя бы это придавило простенком от Колизея-.. — Так, история искусств и эрудиция в ход пошли, что ещё? — ..и мы бы долго тебя вытаскивали из той ямы, в которую бы ты себя закопал. — Ничего бы я не-.. Бам. Дамиано с удивлением смотрит на полупустую упаковку от креплений для установки, которая прилетает ему в грудь. Не смертельно, но и не так чтобы приятно. А, оратор не закончил, окей. Не перебивать, понятно. — Иногда ты никого не слышишь. — Этан, иногда я самого себя не слышу. — Я знаю. Он знает. Тишина снова шипит по углам. А что ещё он знает? Этан тянется к мембране на бочке и гладит её кончиками пальцев — нервничает, значит, слова подбирает. Проводит рукой по волосам. Дамиано бы тоже провёл. — Поэтому я и хочу, чтобы ты послушал. Не меня, а себя. Я серьёзно, не закатывай глаза. Эй, ты сейчас снова коробкой получишь, не закатывай! Это всё, — круговое движение рукой по студии, — важно для тебя. Слишком важно. Все эти килотонны ответственности, которые ты на себя взвалил, — всё это однажды тебя придавит, если ты не разрешишь нам разделить это с тобой. Ты устаёшь больше, спишь меньше, куришь чаще-.. — О-ла-ла, Эээдгар. А ты, значит, следишь? — Значит, слежу. Смеёшься реже-.. — Не правда, я много смеюсь! — Ты много ухмыляешься и плотоядно улыбаешься. Это не одно и то же. Ешь хуже, пьёшь дольше-.. — Ну маааам! Магия происходит даже быстрее, чем вжух. Вот Этан сидит за своими необъятными барабанами, вот его волосы на секунду превращаются в чёрную дыру в движении, и вот он уже перед креслом, орёт — натурально орёт, он умеет?! — прямо в лицо, как будто возвращая интервьюшное «мЫ вЫигРалИ Сан-РеМо!!!»: — НЕ ПЕРЕБИВАЙ, ДАМИАНО! НЕ ПЕ-РЕ-БИ-ВАЙ!!! Выдох. Выдох. Выдох. А, там же ещё вдохи должны быть, точно. Глубокий-глубокий выдох — теперь уже Этана. Шаг назад. Извиняться сейчас начнёт, вежливый какой, посмотр-.. — Извиняться за это я не буду. Ты заслужил. Вот это день сегодня (в ночь с понедельника на четверг, да), «я хуею, дорогая редакция». Если он все мысли так читает, то это очень — очень! — неловкий момент. Дамиано горбится, трёт виски, трёт шею и плечи, снова возвращается к лицу и бубнит в закрытые ладони: — Чё ж вы мне все в лицо сегодня орёте? Я вообще не знал, что ты орать умеешь. Не видит, но чувствует, как ладони Этана ложатся поверх его, и скупо гладят — шершавые, в старых мозолях, даже лейкопластырь чувствуется — поранил о разбитую чашку. Убрать бы этот бардак вокруг. И в голове бы тоже. Он молча подаётся навстречу накрывающим рукам и слушает. — И, допустим, ты не бредишь, и ты не от недосыпа. Допустим, ты действительно хочешь меня, и, допустим, это взаимно, и мы потрахаемся, а потом поссоримся, и это всё испортит, и мы всё потеряем? Разругаемся, не сможем играть? Что с тобой будет? А с остальными? Ну всё. — Я не!.. Блядь, да убери ты руки, потом полапаешь! — чужие ладони всё ещё на лице, всё ещё мешают говорить, и праведное негодование частично срывается в бурёнкино «МмМММм!». Но ему надо сказать! В смысле «бредишь»? В смысле «от недосыпа»?! Что это, блядь, за «допустим»?! Фраза про «взаимность» Дамиано не удивляет. Греет, гладит, наполняет чем-то нужным, о нужности чего он не подозревал, тянет уголки губ вверх (наверняка Этан почувствовал его улыбку ладонью), заставляет хотеть орать и перекувыркнуться через кресло — вдвоём, да, — но не удивляет. Как и Этана не удивила его фраза про «хочу». Да никого бы из их четвёрки эта фраза не удивила, кто бы её кому ни озвучил в разное время. Потому что у них есть дома зеркала, понятно? И глаза. И мозги, да. И им по 20. Ну, плюс-минус. Но озвучил эту фразу только он, вот какой молодец. И только сейчас. И только Этану. Это точно не недотрах, не трава и не желание выебнуться. Окей, а что? Он дёргает головой, вырывается, лижет блокирующую вражескую ладонь — никакого секса, просто эффект неожиданности — изгибает шею и ощутимо прикусывает за дёрнувшийся мизинец — получайблядь. Этан зло шипит. Этан сейчас так близко, даже как-то ближе, чем когда они друг на друге засыпают, — нависает, бесится, бездумно лижет укус, но говорить уже не мешает. Коснуться его хочется ужасно. Сейчас нельзя, да? Они все варятся в этом итальяно-датском котле из собственной охуенности и творчества, и уважения друг к другу, и из свободы, и мудрости тоже, — почему не признать. Они талантливы и красивы, и они живы, и они могут всё — так зачем отрицать, что иногда воздух немного.. ну.. искрит. Просто сейчас он облёк в слова то, что обычно в них не облекалось, ну и... да. Кто только за язык дёрнул. Секс всегда подразумевался, но не озвучивался, но подразумевался же! А зачем озвучился сейчас? На тебе, блядь, значок, что ты дурачок. Дамиано с силой трёт лицо, понимает, что пальцы Этана снова легко сжимают его запястья и дёргается — а они давно там? Как можно было не заметить руки Этана на себе, они же огромные! Они же.. ну.. Этана! Вот это погружение в себя, а можно больше не надо? — Руки убери, а то ещё раз цапну. — Силу рассчитывай, чудила. — Ого, правда злится. — За барабаны сам сядешь? — И сяду! — Нахуй пошёл от моей установки! — Проводи!!! Высокоинтеллектуальная беседа прерывается Томовым из-за незакрытой двери: — А потом они потрахались! Противоборствующие стороны тут же находят против кого дружить, оборачиваются к дверному проёму и синхронно, не сговариваясь, орут: — Отъебись, Томас! Фыркают. Наконец-то смеются. И Вик где-то на фоне смеётся своим хриплым рычанием. И Томас в кои-то веки слушается — таки отъёбывается, невероятно — и тоже смеётся уже где-то в глубине дома. Господи, хорошо. — Я не обдолбан. Это не недосып. Я не брежу. — Поговорим, когда поспишь. Блядь, да в кого ты правильный такой? Снова хочется укусить, но Этан дёргается и отпрыгивает, и приходится только лениво лягнуться, никуда не попадая. — Это всё, что тебя останавливает? То, что я сейчас сонный и не в ответе за то, что несу? — Меня ничего не останавливает. — Снова подходит, хорошо. — Но ты не ответил, какой план на случай если мы переспим и всё развалим. — Нефтяная русалочка, ты же мне рот своими ручищами затыкал, я ж тебе мычал выразительно! — Ты меня лизал! — Вот это ты называешь «лизал»? Я тебе позже покажу, что в моём мире значит-.. — ДАМИААА!!! Конина упёртая. Дамиано полукривится-полускалится, стряхивает лень, подаётся вперёд, пытается встать, но Этан упирается коленом в его бедро — стопорит. Лааадно, и сидя поорём: — Мне нужно, ало, нужно, чтобы ты услышал меня. Я не гоню. То есть, я гоню, но не именно сейчас. Я не признаюсь тебе сейчас в вечной любви, я сказал то, что сказал, потому что я так чувствую, — как же он близко, как это круто, когда Этан так близко. — Я чувствую музыку, я тебя чувствую постоянно, иногда даже себя в тебе чувствую. Не смотри так, у меня богатое воображение. А когда ты за установкой, это просто … блядь. Злое шипение считается процессом дыхания? Дамиано шипит, воздуха не хватает. — А когда я за установкой — это просто что? — Это просто «я хочу смотреть на тебя часами, иногда подходить, опускаться перед тобой на колени и сосать твой член. И в процессе всё равно на тебя смотреть. Иногда я хочу расчёсывать твои волосы». Вот так. Чтобы вывести Торкио-центр Спокойствия и Баланса из равновесия, нужно очень постараться. Очень. А вот Дамиано сегодня как никогда молодец — Этан приближается к его лицу так резко и стремительно, что хруст разбитых столкнувшихся черепов неизбежен. Хруста, конечно, нет — индейское изваяние замирает в миллиметре от взрыва, опирается руками о спинку кресла за его головой и, кажется, не дышит. — Ты, кажется, не дышишь. — Ты сидел за уже упакованными барабанами и мотками проводов, — губы Этана настолько впритык, что слова вгрызаются прямо в ушную раковину, — у тебя слёзы текли тупо без остановки. Вокруг тебя лежали блёстки и мусор, под твоими ногами лежала вся Европа, но ты не смотрел ни вокруг, ни под. И это не были слёзы счастья. И это была твоя реакция на то, что ты выиграл. Что с тобой будет, если ты проиграешь? — Но я не сам!!! Ну! Я же не сам. У меня есть вы. Этого достаточно — и всегда было, эй. Дамиано вспоминает, что дышать — это полезно для здоровья, давится воздухом на вдохе и поворачивает голову так, чтобы почти касаться губами: — Возможно, тебе кажется, что мне всегда нужно больше, но… Окей, допустим, тебе не кажется. Но моё желание большего не отменяет того, что для меня самое важное — вы и музыка. Мы. Если мы с тобой вдруг рассоримся, это, возможно (возможно!), отменит секс, но не отменит нас, понимаешь? Ни нас двоих, ни нас четверых. Изваяние фыркает, чуть поворачивается и смотрит. Что он, интересно, видит? Пафосную суку? Зарвавшуюся звезду? Другобрата? Один уголок шаманских губ чуть дёргается вверх: — Я не хочу секс на четверых. Чт?-.. — Эдгар, бля! Охуеть, вождь племени аналитического деконструктивизма выдал шутку. Значит, живой, хорошо. Остатки мыслей собираются со скрипом: — Мы вчетвером создали что-то бесконечно охуенное. Если мы будем с тобой спать, если (когда!) мы станем с тобой ближе в любом из смыслов или во всех — это тоже будет охуенно. Потому что это жизнь. Не может одно охуенное испортить другое охуенное, да? Невнятное урчание из-под слоя волос звучит недоверчиво. — Ладно, может испортить, окей. Но ведь у нас есть не только члены, но и мозги. Да, и мозги, нечего хмыкать, я всё слышу. Этан, не только мы вчетвером храним нашу группу. Как-то так незаметно получилось, что она нас хранит в ответ. Когда нас четверо, мне не страшно. Ого, это он без подготовки выдал. Круто вышло. И честно. Надо потом про вот это «хранение» обдумать и-.. — А мне страшно. — Эээ.. А? Этан немного — нууу, куда? — подаётся назад и: — Иногда мне страшно. Мы стали какой-то непреодолимой силой. Это не просто сбывшаяся мечта — это уже намного больше, ты же видишь. Мы на чудовищной скорости поднимаемся на чудовищную высоту. Если на пути попадётся хотя бы небольшой камень, он может стать финишным — таким, который сбрасывает на дно. Мне иногда кажется, что любая ошибка станет последней, что нас просто закопают из-за неё. — Торжественно обещаю не спать с Чили. — Дамиа, блядь! — И с Бритни. Ну же, улыбнись, улыбнись, улыбнись. Этан улыбается (да!): — А с Канье? That’s my boy! — Дамиа, я серьёзно, я не хочу стать этим камнем. Я не-.. — Мы. — Что?.. — Не ты, а мы. Ты точно так же не один. Я не про секс вчетвером, расслабься. Хотя если тебе захочется разнообразия… — ай, больно! — И, Этан, мы не для того на страшной скорости идём на страшную высоту, чтобы там — наверху — бояться. Дамиано трёт бедро, по которому прилетело коленом, и вдруг понимает, что мнение потенциально заинтересованной стороны так и не озвучено. Да, все взгляды в свою сторону он замечает, что бы фанаты ни думали, иногда даже забывается и пропускает в эфир свою ответочку, но хотелось бы, знаете ли, конкретики. — Эй. — Он сомневается, можно ли, но всё равно тянется к Этану и убирает часть чёрной текучей плащ-палатки за ухо. — Пока твоей реакцией на моё героически-сонное признание были переживания о моих чувствах, моих заёбах и о группе. Я, конечно, звезда, примадонна, польщён-признателен и всё такое, но ты ничего не сказал за себя лично и-.. — Это плохая идея. Это плохая идея. Плохая. Идея. А. Окей. Ладно. То есть, в смысле? То есть, блядь. Блядьблядьблядь. Иногда одну мысль думаешь долго и обстоятельно и в день не укладываешься, а иногда за секунду в голове целый фильм собирается, — у Дамиано в черепе уже через долю момента проявляется чёткая картинка их будущего, мозг работает руководительски, чётко обрисовывает возможности (и кислоту в области солнечного сплетения пока игнорирует). Итак, в плане репетиций ничего не поменяется — они профессионалы, кто бы что ни говорил — и они не тупые. Музыка всегда с ними, жизнь всегда в них (в нём самом сейчас поубавилось, но ладно). Но Этан точно станет вежливее, спокойнее и тише. И вежливее. А, он повторяется. Эта вежливость — это, сука, самое страшное. Ладно, потом. Обязательно у каждого появятся девушки. Или парни. Они перестанут спать друг на друге. Ну и что? Лизать уши теперь будет нельзя, даже оправдываясь фансервисом. Переживём, мало ли в мире всяких разных ушей — не налижешься. От Вик с Томасом отхватит пиздов, конечно, — за то, что вообще тему поднял, но всё сойдёт на нет, потому что и темы-то нет. Блядь, да почему нет-то? Ладно, не сейчас. Этан станет ещё меньше смеяться. Блядь. Этана вообще в его жизни станет меньше, в разы меньше. А как его гладить тогда? А косички плести? А чокер застёгивать? И расстёгивать… Блядь. А можно не надо? А как всё вернуть? — …хэт будет мешать. И что теперь? Да почему нет-то? Да в смысле?! Этан что, боится, что он перетрахает полпланеты за его спиной? Да даже Джо подтвердит, что это не про него! Да он иногда удавить за индейца готов. Всегда, вообще-то. За всех, конечно, но за Эт.. Чтоп сто? Шляпа*****? Мешать? Чегоблядь? Дамиано переходит из режима «всё-тлен» в режим «пренебречь-вальсируем» и показательно-спокойно включается в игру «делаем вид, что разговора не было»: — Я пропустил, про какую ты хэт, но радует, что ты всё-таки серьёзно взялся за английский. — Я говорю, что если ты будешь сосать мой член, пока я за установкой, тебе хай-хэт будет мешать, поэтому идея плохая, ты же в процессе ещё и волосы мне собрался расчёсывать.. И ещё-.. Чт?.. ЧТООО?.. вАтАФАК?!-.. -..на всякий случай уточню: это у тебя фетиш такой — расчёсывание волос во время минета? Ты поэтому свои состриг — у кого-то не получилось, и расчёска запуталась? А мне твою чёлку надо будет расчёсывать, когда мы местами поменяемся? Потому что я за взаимное удовольствие. Если что. А потом ещё немного наклоняется и: — Ты, кажется, не дышишь. Ах ты ж, хитрая шаманская сука. Он что, ещё и улыбается? Ну точно, склоняется над ним, отбрасывает волосы за спину (волосы не слушается и возвращаются) и улыбается. Это какой-то тайный индейский ритуал «на тебе, сука, за все случайно разбитые сердца», или что это, блядь, было? Параллельно со злостью на себя, глупым тягучим удовольствием от озвученного "взаимного удовольствия", раздражением на весь мир и на тупое создание напротив, вместе с чудовищным странным облегчением и тонной всякой неведомой эмоциональной хуйни, с которой он потом разберётся (если, конечно, не забудет), что-то огромное, необозначаемое, но однозначно счастливое захватывает и топит так внезапно, что Дамиано стонет. Потом рычит и лягается. Особо не сдерживаясь, пинает в живот (конечно, натыкается на твердокаменный грекостатуевый пресс — нахохотал, блядь). Этан над ним дёргается, глухо выдыхает, но не отодвигается. — Ах ты ж, хитрая шаманская сука!!! — Ты выглядишь очень по-новому, когда думаешь, что тебе отказали. Никогда не видел такого. — Я твои тарелки погну! — Я тебя потом погну! Будешь знать, как делать признания в важных вещах под давлением недосыпа и нервного истощения, понятно?! — На секунду меняется в лице. Обиделся? — Ещё б не в глаза сказал, а в сториз запостил. Этан замахивается для тычка, но передумывает, трясёт волосами, по внутреннему щелчку успокаивается и упирает руки в спинку кресла — по обе стороны от стриженной, совершенно забитой всяким дерьмом головы. Пожалуйста, пусть не ещё одна лекция. — Если серьёзно, я не хотел. Не хотел он, блядь. (Ладно, это знать приятно). Что-то такое проявляется, наверное, на лице, и Этан трётся своим виском о его: — Честное слово, я бы не сделал тебе больно. Не ожидал, что ты так отреагируешь, думал, что поржёшь просто. Я не думал, что ты так сомневаешься — мои взгляды на тебя облизали во всех пабликах и фан-акках. Но… эй, посмотри на меня, — лёгкий пинок коленом по колену. — Меня не удивит, если утром ты пожалеешь об… ну… просто пожалеешь. Поэтому я ничего тебе пока не будут говорить, ладно? До утра. Дамиано вдруг понимает, что он может обнять эту тупицу. И ему не прилетит взвешенной вежливостью и индейской прохладой, от которой даже яйца полярных медведей звенят. Просто обнять. Он же может просто обнять человека, которого хочет просто обнять без подтекста? — Дамиа, ты это вслух говоришь. Иди нахуй, я не тупица. И не индеец. И — серьёзно? Звенящие яйца полярных медведей? А потом: — Да, ты можешь меня обнять. Тело под его ладонями дрожит. Или это его руки дрожат? Дамиано проводит по натянутой струне «Этан-Торкио-зе-драммер», лижет ключицу (ну а что, давно хотел, на фансервис такое не спишешь) и улыбается стону над головой. — Я уважаю твоё мнение, мудила барабанная, поэтому мы сейчас идём спать. Раздельно. Я даже не попытаюсь тебя поцеловать — и, заметь, это был бы далеко не первый поцелуй, и все как-то живы остались. А завтра утром — или какая там сейчас часть дня? — я всё это повторю, не сонный и не разбитый. И звучать это всё будет точно так же. А ты обязательно скажешь, что ты об этом думаешь, и что ты чувствуешь — это важно. Окей? Окей. Дамиано перетекает на пол из-под ударных рук, встаёт, возле двери чуть не перекидывается через жёлтого лося — блядь, да кто сюда припёр эту наркоманию?! На выходе не может себе отказать — оборачивается. Этан стоит, как он его и оставил — опираясь руками о спинку кресла, длинные пальцы впиваются в кожу обивки, длинные волосы скрывают его от затылка до поясницы. Но, кажется, он снова дышит. Красиво, глубоко дышит. Дамиано вдыхает его выдох, пинает жёлтого лося в проводах и плотно закрывает за собой дверь. . .