Мальчики плачут, жёлтый лось их не осуждает

Толпа под сценой в очередной раз скатывается в ультразвук, волны то красного, то синего света пожирательно лижут голую спину Дамиано, трутся о шею Вик, впутываются в волосы Томаса. Долю секунды Этан отслеживает траекторию улетающей в чешскую ночь палочки с «ватафак»-выражением на лице. Он вроде бы за момент до полёта представлял, что его палочки волшебные, и загадал наколдовать себе новую нервную систему — и, окей, вселенная, ответ понятен. За вторую долю секунды он выуживает запасную палочку и снова врезается в ритм — ровно и чётко, как домой. Кажется, никто не заметил (кроме тех, конечно, кто заметил). Он не так чтобы нервничает, но внутри послойно оседает мутное недоброе чувство — такое, когда никто на тебя не давит, а вот ты сам на себя — очень. Легендарное шаманское спокойствие сначала работает с заметным подтормозом, потом шипит, искрит и уходит в ноль — «искомый функционал не найден, обновите систему». Сёстры далеко, книга из самолёта замирает на первой странице (максимум — на двенадцатой, ладно), сигарет становится так много, что даже вечно дымящий Дамиано подходит, молча вытягивает из его губ очередную и так же молча отбрасывает, предварительно затушив о подошву мартинзов. Потом целует нахмуренный лоб и отходит. Больше не целует ничего. Троица, которая сейчас беснует по всей сцене, всегда наполняла Этана энергией по края, часто — через. Но сейчас он не может (хотя честно старается!) отделаться от чувства, что представляет для них угрозу, что сам станет тем самым камнем, о который они все споткнутся, что всё озвученное можно было бы и не озвучивать, не прикасаться, свести всё к шутке, к усталости, к недосыпу — и вообще не подходить, держаться подальше, что тут, блядь, сложного — просто ничего не менять, кто тебя просил влезать со своим «допустим, это взаимно», кто из тебя тянул вот это «я за взаимное удовольствие»?! Царил бы в своём дробно-ударном мире, повелевал бы палочками, боишься любить — сиди-дружи. Выбрал себе для взаимности дрочительно-прекрасное божество, что с тобой будет, когда божеству наскучит? Да, окей, ладно, это не про Дамиано, но сейчас такое паскудное настроение, что почему бы и не представить его вот таким, не посгущать краски, не ливануть чёрного на красную дверь*. Вот и саунд для переживашек подвезли — Роллинги лишними не бывают. Этан морщится, злясь на самого себя: дорогие мальчики и девочки, будьте крайне бдительны и осторожны, тоскливое бульканье в чувстве вины и в самокопании — это дно, на которое опускаться не стоит, вам там ещё и с другой стороны постучат. По возможности сторонитесь подобных угнетающих мыслей — во избежание несанкционированного выхода через ближайшее окно с ...дцатого этажа. Вокруг шумно — постоянно, каждую минуту, не только на концерте. И до Этана не сразу доходит, что шумно не вокруг, а внутри него. * В ту ночь после разговора в студии он шёл в свою комнату, чувствовал волны жара, перетекающие через лопатки и шею из одной ладони в другую, и уговаривал себя быть реалистом. Верить в происходящее хотелось чудовищно, но он был почти уверен, что Дамиано проспится, включит мозг и передумает. Дамиано проспался, включил мозг и не передумал. Когда Этан после сна открыл глаза, тот сидел в кресле напротив, закинув ногу за ногу в этой своей «слишком итальянской позе*» и смотрел прямо на него. К итальянской позе прилагалась пижама с единорогами и пушистые розовые зайцы-тапки. Подарки от фанатов иногда вгоняли в ступор, но радовали, как детей, — длинные уши из розового искусственного меха покачивались в такт каждому движению ноги. Хорошее начало дня. Красивое. — Ты смотрел на меня, пока я спал? В ответ невнятно, но довольно замурчали. Этан улыбнулся, хотя очень пытался не и хрипло буркнул: — Стрёмно. — Тебе стрёмно, а мне отсюда красиво. — Мне отсюда тоже красиво. Дамиано дёрнулся вперёд, но замер, на секунду склонил голову вбок и снова откинулся назад. Необычно. Видимо, недавно подаренные поклонниками конфеты оказались со вкусом терпения и сдержанности, все ингредиенты идентичны натуральным. — Как тебе мои тапочки? — Берегут мою психику. — А пижама? — Разрушает её же. Ты же заметил, что она прозрачная, да? Дамиано фыркнул — ещё бы он не заметил. Хорошо хоть единороги прикрывают всё, что… ну… прикрывают, в общем. К сожалению. Со стороны кресла донеслось насмешливое: — Я вижу, куда ты смотришь, эй. И наиграно-тонко-истеричное: — МоИ глАзА вЫшЕ! Оба тихо смеются, потом Дамиано серьёзнеет: — Я спал 14 часов, — небо, это ж сколько сейчас времени? — я выспался, почистил зубы, мозги и помыслы и спешу тебе сообщить, этан-торкио-зе-драммер, что не отказываюсь от своих слов — ни от одного. Это было неуместно, тупо, сонно, не вовремя, но очень честно. В комнате жарко. Этан уверен, что дело не в августовской духоте. — Я попрыгал вокруг тебя, пока ты спал, я в уши тебе подул, но ты даже не пошевелился, а твои волосы, — я тебе почти клянусь! — начали шипеть в ответ, поэтому я сгонял в студию и повесил на стену жёлтого лося. Смотрится, конечно, как пиздец. Мне нравится. — Ты вешал жёлтого лося в розовых зайце-тапках? — Ага. — Позер. Дамиано поиграл бровями и немного подался вперёд: — Хочешь знать, что на мне ещё было? Конечно, Этан хотел, потому что наверняка ничего. Поэтому накрылся одеялом с головой и уже из-под него буркнул: — Не хочу. Послышался тихий смех, поверх одеяла прилетело что-то мягкое — наверняка очередная игрушка: — Я даже сквозь одеяло вижу, что ты врёшь, индеец Лживые Стеснительные Яйца. Я тебе завтрак, кстати, приготовил. Одеяло заинтересованно приоткрылось: — И где он? — Этан, это было 2 часа назад. Конечно, я его съел. — Ты сидишь здесь 2 часа?! — Ййеп. Так, надо вставать. — Этан? Мне тут от Джо прилетело по мозгам. Так, вставать подождёт. Джо тут вообще причём? — Моя прекрасная бывшая поведала мне по секрету, что я умею давить, даже не замечая этого. Я, конечно, возмутился (я же кисонька, я ни на кого не давлю!), но подумал, что, возможно (возможно!), она права. Я вчера вывалил на тебя всё из своей головы, ещё и домашку выдал: утром ты мне расскажешь это, потом расскажешь то — и что думаешь, и что не думаешь, и эссе на пять страниц о влиянии ритма барабанных палочек на романтическую гомоеблю. Это неправильно. Этан проглотил смеющееся фырканье, молча откинул одеяло, сел на кровати, поджав под себя ногу, и уставился на розовых зайцев, слушая. — Эй. Мои глаза всё ещё выше. Посмотри на меня. Ну? Пожалуйста. О, вот так, да. Привет. Улыбаться хотелось ужасно — просто так, ни с чего. Серьёзный же разговор, но глупая улыбка упрямо круглила плотно сжатые губы (эссе ещё это тупое!), и Этан сдался: — Привет. Дамиано поболтал в воздухе ногой, розовые уши приветственно затрепыхались. Он скопировал головой их движение, а потом сбросил ногу на пол, топнул обоими зайцами и наклонился вперёд, упираясь локтями в колени: — Ты ничего мне не должен. Ты не должен ничего сейчас говорить. Я услышал тебя, я услышал, что тебе бывает страшно. Я не жалею, что всё сказал — это, блядь, давно надо было сделать. В том, что я чувствую, нет ничего плохого, я это точно знаю — там что-то огромное, но точно не разрушительное. Но ты не обязан чувствовать то же самое. — Но я чувствую!!! Лицо Дамиано неуловимо смягчается, и весь он становится таким, что хочется обнять целый мир. — Ты вчера сказал, что я должен послушать самого себя. Сейчас я прошу, чтобы ты сделал то же самое — точно понял, чего ты хочешь. Очень важно — очень, Этан! — чтобы ты чувствовал себя свободно и на своём месте. Для этого нужно время. Даже если кажется, что не нужно. Чтобы тебе ни разу потом не пришло в голову, что я на тебя надавил. — Дамиано скривился и отбил дробь пушистыми лапами. — Подумай, ладно? Я подожду. Даже если в конце концов ты решишь, что… ну... что угодно. — Что угодно? — Что угодно. Этану хочется подойти. Подойти и не отходить. Сначала, конечно, хорошо бы в туалет и зубы почистить, но потом — сразу подойти. Близко, впритык — не таким "близко", которое для фансервиса, когда "подойди, подожди, пока щёлкнет затвор — и иди себе дальше", а таким "близко", чтобы внутренней стороной своих бёдер чувствовать внешнюю сторону бёдер Дамиано. И секс здесь ни при чём — по крайней мере, не сейчас. Он уверен, что это настоящее, такое, которое не может разрушать, но Дамиано сидит напротив, смотрит серьёзно и говорит правильные вещи. И Этан по-настоящему благодарен за то, что тот его якорит. Поэтому он просто смотрит на зайцев, единорогов, татуировки на ногах, на … нет, не туда!.. на три икса, сердце и стрелу… ладно, сразу на губы, нет, НЕТ, сюда тоже не нужно… на глаза, вот, да, прекрасно. Он смотрит в глаза и говорит: «Хорошо». Говорит: «Я услышал тебя, я прислушаюсь к тебе». Говорит: «Спасибо, я, правда, очень ценю, что ты всё это сказал». Улыбается и зовёт по имени нараспев: — Дааамиа? — Мм?.. — Мои яйца не лживые и ТОЧНО не стеснительные! В дверь стучат не в самый ответственный или драматический момент, а просто так, посреди их смеха. Из-за двери раздаётся родное деанжелисово хрипение непроснувшегося койота: — Если вы там трахаетесь, я хочу это видеть! Дамиано подбирает с пола ботинок и запускает им в дверь: — Извращенка! У тебя есть девушка! — Я ж не присоединиться хочу!!! Я не виновата, что вы красивые, как блядские галактики! За дверью затихают, тактично убеждаясь, что таки нет, всё, к сожалению, прилично, потом в комнату втекает растрёпанное существо с повязкой для глаз на лбу, в длинной майке наизнанку и в пушистых тапках-крокодилах (да вы серьёзно?). Не глядя на Дамиано, запрыгивает поверх одеяла на Этана: — Доброе утро, малыш. — Викки, богиня моя датская, у нашего малыша наверняка сейчас утренний стояк размером с Биг Бен, ты б так не прыгала, а? Вик замирает, скатывается с кровати, и Этан смеётся так, что из глаз текут слёзы. * Потом начинаются фесты. Много. Хорошо. Хотя и интервью тоже. Много. Но ладно. За завтраком Дамиано клянётся, что если ещё раз услышит вопрос «а чем Этан моет волосы?», то честно признается, что каждый вечер кончает во флакон с его шампунем. И не по разу. Томас давится водой, но добавляет, что да, вынужден признаться — он тоже это делает, перехватывая вечернюю инициативу Дамиано по утрам. Виктория, пытаясь вытереть слёзы и не смазать подводку, подтверждает, что была свидетелем, и делает вывод, что шампунь Этана — полностью на основе любви. Этан не говорит ничего, он занят — он задыхается от смеха. В целом, можно вытерпеть ещё десятки вопросов из серии «почему ваша группа так называется» и «расскажите, каким парфюмом вы пользуетесь», если после них ты спускаешься к толпе и разносишь эту толпу на кварки. Внутренние разборки (хотя это даже разборками не назовёшь) ни на что не влияют, и трек-листы все четверо отрабатывают так, что дымятся даже охранники по периметру. Один из них после бельгийского выступления подходит к Этану и просит расписаться на прессе — чуть выше ремня. Стоящий рядом Томас оттесняет Дамиано (который внутренне наверняка звереет, но только тянет восторженное «о-ла-ла!!!») и вежливо объясняет, что «Наш, ю си? Драмз? Ударник! Драммер! Запястье бандаж брейк! Брик! Повредить! Сорриии!». Этан благодарен — после эмоционального миксера на сцене он бы не связал и этих слов. Про себя он, конечно, смеётся и закатывает глаза (Томио, бро, звонили с али, спрашивали, куда делся их лучший сотрудник, который не Торкио, а вот тот, второй, который британец), но спасает ситуацию улыбкой, извиняющимся пожатием плеч и предложением селфи. Охранник радостно соглашается, во время селфи прижимается ближе, чем хотелось бы, и: «Соу ду ю лайк гайз?». Ого, обходными путями здесь не пользуются. Да не знаю я, что я лайк, понятно? Не так чтобы всех гайз, но один конкретный сейчас смотрит так, что бежал бы ты отсюда, охранник. Этан пару раз нажимает на кнопку затвора, возвращает телефон и, сбегая: — Ай эм но сингл. Сори. Не сингл он. А кто ты? Шум внутри нарастает. После автограф-сессии всех четверых берёт в оборот шумная тётенька-организатор, одновременно наливающая, командующая, приглашающая и обнимающая. Спасибо, что не целующая. Многозадачный монстр. Обещает, что сейчас придёт координатор чего-то там и обязательно организует очередное что-то там. Просит не сбегать. Этан сбегает, как только она отворачивается. В спину летит блеск для губ Викки и Томово «Предатель!». Дверь в гримёрку открыта, внутри тихо и захламлено так, что если серьёзно постараться, можно нарыть небольшой адронный коллайдер. Этан мрачно отмечает, что вот оно, его место — внутри него самого сейчас так же захламлено; жаль, что не так же тихо. Он проходит мимо тумбочки с развороченными ящиками, машинально гладит сидящего там опоссума, грызущего провод от телефонной зарядки Томаса, и привычным жестом поправляет ползущие в глаза волосы. Замирает на середине движения. Опоссум широко зевает, не выпуская из пасти провод. Ого, там зубов. Так, главное, не моргать. На ангелов из Доктора Кто не похоже, но вдруг он моргнёт, а опоссум исчезнет? Грустно будет осознать, что беды с головой начались в таком раннем возрасте. Хотя, с другой стороны, внезапное наличие опоссума рядом с косметикой Вик (или Дамиано?) свидетельствует о бедах не меньше, чем его отсутствие. Этан вздыхает и моргает. Опоссум тоже моргает и не исчезает. Об опоссумах они все начитались несколько ночей назад. Ну как — начитались. У них в планах туманно маячила Москва, и Том, как сторонник альтернативного подхода к любой задаче, заявил, что в современном мире срез знаний по незнакомой стране можно получить из мемов. Лео уполномочено закивал на правах эксперта-мемолога и авторитетно расплескал вино. Следующие пара часов прошли тогда смешно, бессмысленно и беспощадно, в попытках определить, что значит «Сосите плывиски» под фото сосисок, почему так много мемов одинаковы во всех странах, и — главное — почему опоссумы орут, что бы они ни делали. В итоге сошлись на том, что орущий опоссум — это всё-таки мило и весело (ещё бы не весело, 8 пустых винных бутылок на полу). Сейчас вина нет. Опоссум молчит. Вроде бы и милый, но как-то… Когда в кармане вибрирует телефон, Этан чуть не выпрыгивает из концертных кожаных штанов. Голос Дамиано прорывается через шум на линии, чьи-то причитания и визг Виктории: — Ты гримёрку закрывал? — Что? — Наша гримёрка, Эдгар, включайся! Ты иногда забываешь закрывать дверь, когда последний выходишь. А сегодня? Этан трясёт головой. Он не помнит. Блядь. — Ты там живой? Ты где вообще? Этан, у нас опоссум сбежал. — ЧТО? — Я не пил, честно. Но опоссум сбежал, мы сейчас все идём в гримёрку. Логично её проверить в первую оч-… — Он здесь. — Кто здесь? — Опоссум. Который бежал и орал. А сейчас сидит. На том конце всё затихает, кроме коллективных быстрых шагов. Дамиано шумно затягивается сигаретой, выдыхает и уточняет: — И орёт? Вот же ебало деловито. — И молчит!!! — А ты? — А я сейчас — опоссум, который орёт в себя молча! Я думал, я с ума сошёл. Очень рад, что хотя бы не один. Я его погладил. — Долбоёб? Хозяйка сказала, что эти черти кусаются и чужих не любят. — У него есть хозяйка? — А ты думал, что опоссумы в Бельгии на каждом шагу, как у нас голуби в Италии, или что? Хозяйка — та координатор, которую мы ждали. Пришла, а у неё эта тварь на поводке. Тётке далеко не двенадцать, но когда она увидела Викторию, то так завизжала от восторга, что у опоссума случился инфаркт жопы, он вывернулся из шлейки и сбежал. Мы уже все близко, если что. Не выпускай его. Дверь распахивается, и четыре человека разной степени трезвости врываются с вёдрами и почему-то садовым шлангом ловить страшного зверя высотой 8 сантиметров. На шее у Дамиано повязана простыня, её концы развеваются на резких движениях, как плащ доктора Стрэнджа. — Блядь, это что, моя зарядка? Ах ты, пушистая тварища! Это Томас, конечно. В руках огнетушитель. Бросаться на тварищу Томас не спешит, несмотря на праведный гнев, и тварища с ним, как ни странно, не спорит. Лео, обмотанный ярко-зелёными кольцами шланга, немного приседает и начинает кс-кс-кс-кать. Виктория, помахивая пустым ведром, учительским тоном поясняет Лео, что у того сейчас умственные способности на уровне улиточки, причём тут кошки к опоссумам, Лео, ты что, дурак? Потом закатывает глаза с видом «свела судьба с долбоёбами» и обречённо вздыхает. И гавкает. Да где они уже так накидаться успели? Опоссум сначала смотрит на всех, как на тупых, но очень интересных насекомых, потом издаёт какой-то инфернальный вой и пушистой стрелой выскальзывает мимо всей толпы в открытую дверь. Трое дублируют вой и сбегают туда же. На фоне вопит хозяйка сбежавшего суетолога. Дамиано запирает дверь, отсекая психически неуравновешенных от таких же, но пока ещё трезвых, выдыхает и пинает стойку с одеждой — просто потому что может. Оба нервно смеются. — А простыня тебе на шее зачем? Дамиано встаёт в позу, вытянув руку со сжатым кулаком — на манер героического полёта: — Эта плащ! Бежал тебя спасать по-суперменски. — Меня чуть не загрыз огромный дикий зверь, а ты так спешил, что зашёл в номер за простынёй? — Не, я её заранее взял. Хотел тебя пугать. Я же не знал, что до меня тут уже справился микро-хорёк на минималках. Этан внимательно смотрит, хмурится и трёт появившиеся над переносицей морщинки. Дамиано вздыхает и поясняет: — Организатор рассказала, что в гримёрке есть ультрафиолетовая подсветка. Я хотел пультом из коридора рубануть свет и включить эту подсветку, набросить на голову белую простыню — ну, она б светилась голубым в темноте, понял, да? — и зайти к тебе, типа я привидение. Повыть там как-нибудь, руками помахать, я не знаю. А то ты загруженный какой-то всё время. А так — ты бы упал в обморок, а я бы тебя спас, ты бы на меня (от счастья и благодарности за спасение, конечно) наорал, и тебя бы отпустило. Но потом нас отловила эта тётка, которая со своей подругой, которая со своим опоссумом, ну и-… Он закуривает, приоткрывает оконную панель, впуская с улицы шум и воздух, и через плечо, не оборачиваясь, бросает: — Бу! Чёрное ночное окно зеркалит его усталость, досаду, раздражение, скрывается за выдыхаемым дымом, снова зеркалит. Эта чужая задымленная версия смотрит из стекла насмешливо и выжидательно, потом закрывает глаза. Этан молча подходит к несостоявшемуся привидению, развязывает плащ-простыню, сбрасывает прямо под ноги. Обнимает со спины. Упирается лбом ему между лопаток, трётся о голую кожу, пока не чувствует, что Дамиано начинает отпускать. Ещё секунды три так стоит, потом легко — одними губами — целует основание шеи. Выходит. * Дамиано верен своему слову — не давит, не избегает, не пожирает глазами, не дразнит. Ну, не больше обычного. И не меньше. Ни Томас, ни Вик не косятся с подозрением, нет неловких пауз, — не меняется вообще ничего. У них просто нет времени доразбирать всё то, что хорошо бы доразобрать, они полетели в Чехию почти сразу же после утреннего розово-заячьего разговора, они вырубаются в одном номере вповалку на диване, пока ворвавшийся Лео не орёт, что им в аэропорт через час, в смысле вы суки спите?! Перед польским сетом, глядя на то, как Виктория выпутывает серёжку-череп Дамиано из его же зебро-тигровой сетки, а Томас пытается крутить в своих бесконечных паучьих пальцах барабанную палочку, Этан с силой трёт запястья, чувствуя, как его с головой пакует плотное защитное чувство семьи и дома. Напополам со страхом. Как он может всё это потерять? Их троих? Своих-троих? Или не может? Как ему это сохранить? Себя бы ещё заодно. Если это всё распадётся, потому что он… потому что Дамиа… потому что они с Дамиано… Он же не виноват, что его тянет! Он же не виноват, что взаимно! Дамиано же прав — не может одно охуенное испортить другое охуенное? Или может?.. А если-... — Пиу! По кончику носа легко щёлкает барабанная палочка, на конце которой обнаруживается Томас: — Я расколдовываю тебя, прекрасный принц. Все заёбы из твоей головы уйдут навсегда, вы с Дамиано будете жить долго и счастливо и умрёте стариками-рокерами в один день от оргазма. Возможно, прямо на сцене. Мы с Вик там тоже будем, хоть поржём. Хотя нет, — Том задумчиво чешет волшебной палочкой спину, пока Этан пытается сдержать нервный смех, — не хочу видеть, что вы умерли. Надеюсь, что сдохну таким же счастливым стариком на сцене, но раньше вас всех. Этану даже в голову не приходит себя сдерживать — рывком поднимается и обнимает родное трепло. Трепло смеётся, стискивает в ответ и осторожно дёргает за косичку. Потом возле самого уха шепчет: — Страшно, да? — Страшно, да. — Он тоже боится. Вам бы, двум долбоёбам, поговорить. Этан щурится за его спину, обшаривая взглядом пустую комнату: — А где?.. — Вик на саундчек забрала, чтоб не смотрел на тебя исподтишка щенячьими глазами. Господи, храни эту маленькую датскую королеву. — А меня к тебе направила, чтобы ты себя изнутри не сгрыз до косичек. Спасибо, конечно, что на игре это не сказывается, но ебать вы, ребята, тупые. Этан делает шаг назад, стоящее сзади кресло сопротивляется. — Томас, дело не в Дамиано, и не в том, что я его не-… Тот издаёт странный звук, что-то среднее между «уооооо» и «фмрлфыы», на одной ноге прокручивается вокруг своей оси и снова направляет палочку на Этана: — А Томофея всё знает! Пиу-пиу-пиу! Вы нарезаете друг вокруг друга круги-… — Ничего мы не-… — Не перебивай. Нарезаете-нарезаете. Ещё до того ущербного ночного признания. Но, видишь ли, как мне повезло — я живу в одной группе с максимально ушлёпочными в некоторых вопросах, но очень крутыми по сути людьми. И двое из них никак не сойдутся и не (хотя бы!) потрахаются-… — Томас! — …не потому, что сомневаются в себе или друг в друге (потому что даже они не настолько тупы, как ни странно), — да не пинайся ты! — а потому что — ну милота же, ты вслушайся! — боятся всё развалить. Оба. Ебланы, да? Да. Мы вместе столько лет, даже я точно знаю, как выглядят ваши члены, — не пинайся, говорю! — а они любви и секса испугались. Это не страшно, кстати, я проверял. Томофея в восторге, уииии!!! Томо-ёбо!-фея нелепо подпрыгивает на бэмби-ногах, делает палочкой «магическое» движение и снова направляет её на нос замершего Этана. Тот на автомате скашивает глаза к переносице. В тишине они оба смотрят на кончик палочки, потом синхронно — друг на друга. И смеются. — Да озвучится правда для временно тупящих! — Томас касается его плеч палочкой на манер посвящения в рыцари. — Мы с Викки в вас верим. И в нас верим. Да пребудет с вами двумя мудрость старых рокеров, Билли Айлиш и Тони Старка. Да не будете вы, два еблана, тупить, да поговорите, да обниметесь, да возьмёте друг друга за огромные… — ДА Я ПОНЯЛ!!! — СЕРДЦА!!! Я хотел сказать «за огромные сердца», а у тебя недотрах! Этан смеётся, слушая, как мутный осадок за рёбрами начинает вымываться. Томас прыжками на манер девочки-феечки упрыгивает из номера, но через секунду просовывает голову через дверь: — Но и за члены, конечно, тоже! В дверь летит плюшевым единорогом и криком «Верни палочку!», но дверь закрывается быстрее. * Толпа натурально беснуется, Дамиано растекается хриплым голосом по всей сцене и по запределам, Виктория с Томасом сотни раз умирают и рождаются рядом, иногда даже друг на друге, — концерт вытягивает из всех четверых по взрыву, чтобы объединить в одно огромное, уничтожающее на каком-то уровне — и воскрешающее на всех — нечто. Этан множится, дублирует себя для каждого барабана, дробь наполняет его изнутри, проходит сквозь него, стекает в пальцы и обрушивается чёткими хлыстами на мембраны. Шум внутри ещё остаётся, но уже не давит, а просто добавляет нового звучания тарелкам. Он чувствует, как в эту минуту — и в прошлую, и в следующую — рикошетя от своих трёх четвертей, возвращается сам в себя, чувствует себя живым, всепоглощающим и всеотдающим. Он набрасывает удар за ударом, дробь ответно лижет его запястья и предплечья, секундный взгляд Дамиано через плечо лижет всё остальное. Però mi resta la mia strada, gli sguardi, tre amici non codardi*. * Томас сидит на полу, привалившись к очередной огромной игрушке, одной рукой гладит гитару, второй — крутит барабанную палочку. Вик подскакивает с дивана, пинает слетевшую подушку, подлетает к Дамиано и молча на него щурится, вибрируя от злости и нервов. Тот закатывает глаза: — Ну давай, маленький злобный той-терьер, поджигай. — В следующий раз можешь знаешь что? Знаешь? — она яростно пружинит рядом с медиком. — Укусить микрофонную стойку! Вот прям от души, как сегодня по ней рукой заехал! Тупица! Чтобы тебе всю челюсть с высыпавшимися зубами просто замотали скотчем! Изолентой! Я тебе с собственных сосков пожертвую! Слышать тебя не хочу! Больно? — Нормально. — Долбоёб! Вик резко опускается на пол рядом с врачом, который поправляет крепления, и кладёт голову Дамиано на колени. Врач недовольно хмурится на английском: — А вы не могли бы?.. — Не могла бы!!! Здоровая рука Дамиано накрывает её затылок, а сам он откидывает голову на спинку кресла и закрывает глаза. Открывает глаза. Находит глаза Этана. Улыбается. Этан дёргается подойти, даже от стены отталкивается, но врач всё ещё что-то доделывает с кистью, и он не хочет мешать. И… ну… врач же здесь. Он смотрит на Вик, которая устроилась в ногах у показательно-томной утомлённой рок-звезды, и прислушивается к себе. Похоже, что завидует. Он бы тоже так хотел — просто подойти и просто положить голову на колени, всё ещё затянутые грязным бордовым велюром. Но вдруг это неуместно? И помешает врачу? Врач ещё этот, опять же… Возвращается взглядом к глазам Дамиано. Глаза Дамиано закрыты. Этан вздыхает и снова откидывается на стену. Момент удара о стойку он пропустил. Включился, когда Дамиано тряс кистью. Потом ещё раз. Блядь, ну куда ты уже влез, даже после сёрфа же всё нормально было! Хрестоматийная волна тревоги его, конечно, не затапливает — все уже свыклись и с шилом в жопе друг у друга, и с бардаком в головах — одним на четверых. Но что-то вот такое, условно описываемое как «я хочу положить голову тебе на колени, и понять, что с тобой всё в порядке», в воздухе завитало, да. Концерт они, конечно, доиграли на оверсто, но сейчас это новое чувство слепит, и Этан снова дёргается, отлипая от стены. — Простите, я на минуту. Идёт к двери. Точно знает, что Дамиано на него смотрит. Обычно пишут, что такие взгляды чувствуешь лопатками или покалыванием, или ещё каким-нибудь четвёртым глазом, когда Меркурий в пятом доме, но Этан ничего такого не чувствует — он просто знает, что Дамиано сейчас смотрит, как тот сбегает. Но ему нужно выйти! Чтобы-… Чтобы что? Подышать? Он берётся за латунную дверную ручку и замирает. Его семья — его вторая семья — здесь. У него не один дом, куда он может вернуться не «в дом», а «домой», — у него, как и у всей четвёрки, их минимум два. Его второй дом сейчас прямо за спиной. И в любом месте, где бы ни были эти трое. Ручка резная, старинная, ложится в ладонь тепло и правильно, проворачивается легко. Дверь поддаётся ещё легче, открывается, в ярко освещённую комнату вползает коридорная темнота, лижет ноги. Этан отступает назад и оборачивается. Дамиано смотрит, подавшись вперёд и игнорируя англо-польские просьбы не двигаться. Глаза прищурены, спина выпрямлена, врач упирается ему в здоровое плечо, уговаривая вернуться на место. Закрывается дверь так же легко, как и открывалась. А расстояние преодолевается за два с половиной шага. Этан шепчет Виктории: «Подвинься», шепчет врачу: «Извините», игнорирует приглушённые польские ругательства, опускается на пол возле Дамиано и укладывает голову на его второе колено. Чувствует, как деревенеет под ним тело, пугается, что понял всё неправильно, но он всё равно уже здесь и никуда не уйдёт. Чувствует руку Вик, которая гладит его по спине и тепло замирает на пояснице. Но больше ничего не чувст-... Ладонь Дамиано забирается под влажные распущенные волосы, проходится по цепочке позвонков и устраивается в районе самого верхнего. Кончики пальцев поглаживают шею под чокером — чётко в том месте, где шарашит пульс. Этан зажмуривается и, не поднимая головы, тянет руку наверх. Укладывает ладонь поверх змеи и яблока. Жест без секса и намёков — ни поглаживаний, ни заигрываний, — лаконично-простое и молчаливое «Я с тобой». Ну, или лаконично-простое и молчаливое «Я с тобой, хотя прямо сейчас ты меня бесишь, блядь, мудак, сидишь тут, сука, красивый, как поверженный молодой король, какой же ты мудила; конечно же, ты не мог быть осторожнее, сука динамичная, надо было разрешить Викки тебя пнуть, пока врач тебе руку перевязывал, я бы потом ещё и палочками добавил, вот же мудила — в бой он вступил с микрофонной стойкой, надо же, какой молодец, тупица, блядь». Вот такой прекрасный жест. Лаконичный, что главное. Тревога — запоздалая и уже неуместная — глушит, пальцы на вытянутой вверх руке сами собой сжимаются, короткие ногти, местами стёртые о палочки, впиваются в горячую влажную кожу. Дамиано полушипит-полуфыркает и незаметно прогибается в пояснице, подаваясь навстречу. Этан открывает глаза. Он почти уверен, что чужая змея приподнимается над солнечным сплетением и гладит в ответ татуировочным хвостом. Но ему не страшно. Врач над головой что-то невнятно булькает, и Вик смотрит на него, прищурившись, снизу вверх этим своим взглядом «я сейчас проткну тебе ногу твоим же пальцем», поэтому бульканье стихает, сменяясь шуршанием лейкопластыря и фиксаторов. Боковым зрением Этан видит Томаса. Тот высвобождается из объятий плюшевого монстра, подскакивает, делает прыжок, который в Томовом мире сделала бы волшебная фея (но в мире нормальных людей пугает врача), прокручивается вокруг своей волнообразной оси и замирает над сбившейся в клубок тройкой, направив на них барабанную палочку. И орёт совсем не по-феечкиному, а по-родному, Томовому: — In nome del padre, del figlio e spirito santo*!!! В ответ клубок хором орёт: «Аминь!» (чем снова пугает врача), потом орёт: «Rock-n-roll never dies!!!» (чем уже ощутимо бесит врача), тянет Тома на себя и обнимает всеми конечностями, минус одна забинтованная и одна в бандаже. Томас смеётся и на недостачу не жалуется. Врач над головой цедит про тупых рок-звёзд, которых однажды нужно будет собирать по кускам, а он на это не подписывался, да уберите вы руки от фиксаторов, что вы как дети, о йа пьэрдоле, курва мачь!!! Шум внутри Этана стихает.