Мальчики плачут, жёлтый лось их не осуждает

Он сейчас, блядь, кончит. Дамиано закрывает глаза, уговаривает одну из рук повиноваться, с силой давит на веки большим и указательным — до плавающих разноцветных кругов. Снова открывает, пытается думать-… то есть не думать-… то есть-… блядь. Фокус сбивается на руки Этана. Хозяюшке на заметку: если вы не хотите кончить, не смотрите на руки Этана. И особенно — на руки Этана в движении. Сжимающие, направляющие, касающиеся. Придерживающие, сдерживающие — смысл уловили, да? Напряжённые, влажные от пота, эти вены ещё проступающие — с ума, конечно, сойти, вены эти блядские, как неоновые указатели: «Лизать здесь. Вот, да, всё верно, прямо по вот этим линиям». Дамиано облизывается, но держит язык при себе. Пока. Этан на треть секунды выгибается, откидывается назад, потом, как сходящая волна, возвращается в собственное тело, подрагивает на каждом микродвижении. Сгибается почти пополам. Волосы текут следом, охраняют шею, плечи, грудную клетку. Вся этано-конструкция — как гибкий лист металла — плавная той гибкостью, которая сейчас мягко гнётся, а через секунду грызёт углами и острыми краями — царапает там, где только что податливо проминалась. Точёное лицо искажается, появившиеся над переносицей морщинки шибут по мозгам, глаза зажмурены, — Дамиано даже немного обижается, молча уговаривает: «Ну открой же, ну. Это нечестно, ты же не один здесь, я хочу видеть. Хочу видеть, что ты видишь». Этан молчаливых призывов не слышит. В такие моменты он то полностью раскрыт, то, как сейчас, максимально забаррикадирован в себе — пересохшие губы плотно сжаты, тонкая линия кривится на особо жёстких движениях. Он снова резко откидывает голову назад, красивый рот распахивается, чтобы втянуть в систему воздух, красивый язык очерчивает внутренний контур верхней губы. Всё в тебе сука красивое, даже молчание. Дамиано стискивает зубы, глухо стонет. Не отрываясь от зрелища, Виктория кладёт голову ему на плечо: — Если бы у меня был член, я бы, конечно, уже его достала и дрочила. Но если ты сейчас начнёшь — запощу тебя в сториз, клянусь. Хотя и с пониманием. Этан даёт завершающий хлыст по тарелкам, сгребает назад влажные волосы и улыбается немного оглушённо: — Ну как? Вик восторженно воет, подлетает к кухне, оплетает его со спины волосами и руками: — Чуть не кончили, малыш! Малыш ещё ощутимо вибрирует после последней сбивки, но тихо и смущённо смеётся, накрывает ладонями предплечья Вик, встаёт вместе с ней. Та визжит и на всякий случай вцепляется в него ещё и ногами: — Уииии, кататься! Через полчаса прогоним всё вместе, а сейчас — кофе бы и Томаса найти, он уже должен был вернуться с чипсами. Дамиано с собой не берём, он вёл себя крайне — крайне! — аморально. Этан тянет «дааа?» и внимательно осматривает распластанное по креслу-мешку тело. Тело не раскаивается — не стесняясь, растекается в приглашающем жесте и призывно двигает бёдрами. Этан смеётся, немного (ну серьёзно?) краснеет: — Тебе понравилось? — Очень. — Ты хоть что-нибудь слышал? — Ни звука. Вик с рычанием высвобождает одну руку — помахать в Дамиано царственным факом: — Если бы я не знала, что ты этот кусок за ночь уже пять раз прогнал, подумала бы, что интересы своего члена ты ставишь выше интересов группы! — Пока твоя датская задница видела десятый сон, — возмущённое возвращение фака из кресла в двойном объёме, — у моего члена было два часа распевок под запись! — И только поэтому ты ещё живой! Этан, поехали отсюда, здесь воздух токсичный, и душновато! — эмоциональный росчерк кистью над головой. — Поющий член, блядь. Хоть бы ночью не приснилось! Этан сначала сдержанно закашливается, потом всё-таки смеётся, гладит взглядом аморальное содержимое кресла и, подхватив Вик под колени, выруливает из студии. Та музыкально мурчит, чмокает влажную макушку и вжимается всем телом, чтобы не впилиться в дверной косяк. Где-то в глубине дома хлопает дверь, к визгу Виктории добавляется рёв Томаса. Дамиано улыбается в потолок, снова растекается ленивой медузой по мешку, поглаживает змею под рёбрами. Под змеёй по-летнему щекотно и огромно. А потом Этан уезжает повидаться с сёстрами, и лето под змеёй заканчивается. * Томас открывает глаза, впечатывается в чужой внимательный взгляд и тут же возвращает веки в состояние «закрыто, совсем закрыто, и нет, через пять минут меня тоже не будет». На лице у него проступает отчётливое «Если я не буду на это смотреть, может, оно уйдёт?». Приоткрывает правый глаз — нет, оно не ушло. Оно лежит рядом, оно никуда не делось. Вселенная, за что? Он топит лицо в подушке и из сатинового дна сонно и обиженно тянет: — Ну блядь, ну что за хуйня, а? Ты время видел? Дамиано подпрыгивает на матрасе, пружинит обратно, забрасывает ноги на ком из одеял и возмущения и преувеличенно-бодро пихает голое плечо: — Томасииит-тто, у тебя в постели шикар-р-рнейший мужик, в смысле «что за хуйня»?! — На секунду задумывается, потом кивает. — Нет, хуй таки присутствует, мой наблюдательный друг, но какое такое «НЯ», если очень даже «ОГО-ГО!!!»?! Появившийся из подушки глаз внимательно оглядывает владельца обозначенного «ого-го» и закатывается до брови: — То есть, когда фанатки тебе пишут, что ты няша, нам нужно исправлять на «огогоша»? Лео не забудь сказать, он заценит. Мерч разлетится в секундочку, ага. Оба подвисают, обдумывают полусонный смехуёчек, потом синхронно ржут. Томас выныривает из подушечьей норы, и Дамиано перекатывается на постели так, чтобы головой устроиться на Томовом животе, пока тот с хрустом потягивается. — Ты чего здесь забыл? — Соскучился. Я полапать старого друга с утра не могу или что? — Можешь. — Томас согласно кивает и лохматит легендарную отросшую чёлку, потом дёргает за прядку. — Но мне бы поссать, мой старый друг, а ты прямо на мочевой улёгся. Из-под чёлки доносится обиженное «Да иди ссы, я тебя что, за член держу?!», нога в розовом зайце придаёт ускорения, и Томас скатывается на прикроватный коврик, делая мысленную пометку отомстить. Пинает в ответ, промахивается, бредёт в ванную, на ходу цепляя джинсы. Как, интересно, заставить кошек нассать в розовые тапки? На этапе «почистить зубы, сонно уперевшись лбом в шкафчик» дверь открывается, впуская новоявленного огогошу. Зеркало на дверце шкафчика отражает всю скорбь Гарласко — напополам с двухдневной небритостью — и майку Этана наизнанку. Томасу сочетание не нравится. Он быстро сплёвывает пасту, выкручивает краны, гасит в ванной свет: — Чего стряслось? Он ждёт, что Дамиано скажет… Да ничего не ждёт, если честно. Вроде ж всё нормально было. Тупых заявлений никто не делал, с домашними животными никто не спал — кэнселить не за что. Репетиции проходят смешно, шумно, матно-бодро и бардачно, новые песни охуенные, кошки едят хорошо, гадят ещё лучше, Чили распадается на пушистые части, не зная, кого любить больше, Вик с Джанис сияют по углам, как перламутровые бусики Дамиано, а дуо «солист-ударник» иногда даже молчать умудряется так, что Томас начинает скучать по Лавинии особенно сильно, ну когда она уже там возвращается, ё-моё. Суки влюблённые, даже воздух от них нагревается. Томас фыркает, вспоминая: был момент, когда он под дождь зачем-то выспался днём, и ночью ему в голову вдарило пойти поиграть, вот прямщас в три часа ночи, вот вселенные схлопнутся, если он не подключит гитару, понимаете? Он тогда рывком открыл дверь в студию, и… да. Окей, гугл, как стереть из памяти ненужные, хотя и красивые картинки? И звуки, гугл, звуки тоже стереть. Этан на коленях перед стоящим — совершенно потерянным — Дамиано, чёрные длинные волосы намотаны на ладо-… — …с Этаном общался? Томас вздрагивает и выныривает в мир людей, отгоняя минутно-минетные воспоминания: — Бля, прости. Чего? — Тело, да просыпайся ты уже. Ты же раньше с Этаном больше всех общался, да? Том внимательно смотрит. Потом вздыхает. Понеслась, нашли себе психолога. Феям положена лицензия психолога? Он теперь кто? Псифея? Психея? Ага, психуя. Не, ну в этой семейке не попсихуешь — не поживёшь. — Так, дай подумать. Это вот тот чёрненький, красивый, как дух лесной, да? Волос до жопы, и на индейца похож? Что-то припоминаю. Ах да, вот же оно — тот чувак, с которым МЫ ВСЕ ВМЕСТЕ общаемся уже больше пяти лет? Дамиано не ведётся, только кривит уголки губ и смотрит. Вот эта недоулыбка Тому тоже не нравится. Он по-птичьи склоняет голову вбок, зеркалит догадайся-о-чём-я-думаю-взгляд, ждёт продолжения. — Ну, мне кажется, что я… мм… — перекатывание кончиками пальцев в воздухе, — не всегда был расположен становиться самым лучшим другом. Вдруг я какие-то истории крутые пропустил. Из его детства там, я не знаю. Томас чешет шею и прикидывает, что вот здесь настал очень тонкий момент. Нужно и как-то так вежливо намекнуть, что рок-звезда иногда вёл себя как мудло, но и так, чтобы вот это родное мудло не обидеть. В итоге вздыхает: ладно, такт и вежливость — не наш конёк. Наш конёк — Горбунок: — Бро, ты не злись, но было время, когда казалось, что самый близкий друг для тебя — это ты сам. Ну, и Вик, понятно, но ты всё-таки больше. Понимаешь, да? И даже в этой паре «ты и ты» иногда что-то не срасталось. Чего говорить про вас с Эдгаром, когда он сначала даже подышать в твою сторону боялся. Ну, и смешно было смотреть, когда он чуть позже такой спокойный, основательный и непоколебимый, а ты прыгаешь вокруг него и хочешь хоть как-то пошатнуть эту скалу невозмутимости, типа просто потому что можешь. А потом оказалось, что вообще-то и не можешь, хотя и за волосы трепал, и за зад кусал. Злило тебя это, конечно, пиздец. — Томас фыркает, натыкается на убийственный взгляд и, не смутившись, снова пожимает плечами. — Ну, эт очень давно было, так-то ты уже вроде мозги себе отрастил. Сейчас-то что не так? Разве вы не… ну… не дро… не дружите? Аа, пажжи, он же от сестёр ещё не вернулся, точняк. Пауза. И обиженный рёв: — Блядь, мудак, ты разбудил меня, потому что соскучился по Этану? Дамиано театрально цокает и падает поперёк кровати. Томас похоже передразнивает цоканье и падает поперёк Дамиано — не дал поспать, ходи, сука, расплющенным. Подмятое тело рок-звезды издаёт полузадушенный мявк, с кряхтеньем оповещает, что гитаристы нынче весят как стадо слонов, и кормить мы тебя, сука, больше не будем. В ответ получает шлепок по заду и тычок под рёбра, с шумным охом отправляет ответочку. Комната наполняется звуками тупой возни малышей-переростков, потом тишиной. Потом Дамиано доозвучивает: — Тебе не кажется, что он иногда, — да слезь ты с меня, блядь, конина, — немного… ну. Не знаю. Закрыт? Не совсем закрыт, конечно, а так — как будто есть целый пласт историй, которые мне никогда не узнать. Как будто мне можно смотреть, но руками не трогать. — Ну так членом трогай. Языком трогай. — Томас скатывается на одеялий ворох, рассеянно лохматит гнездо на своей голове, а потом бьёт татуированное колено: — Но знаешь, что ещё можно сделать языком? Спросить, Дамиано. Словами через рот. — Я и спрашиваю. — Не меня, чучело. Его. — И что я у него спрошу? Этан, дружище, я знаю, в какой тональности ты скулишь моё имя, когда я вылизываю вот то волшебное местечко за твоими яйцами, — ой, да не морщись, будешь себя хорошо вести, я ещё Лавинии подскажу, чего делать, это космос, реально. А, знаешь? Ну так чё ты? — но серьёзно не вкуриваю, о чём можно разговаривать с Лукреционорой три часа семнадцать минут? — Блядь, ты его к сёстрам ревнуешь или что? — Нет!!! Да! Я ебу?.. НЕ ЗНАЮ!!! Дамиано с силой трёт лицо, рычит и зарывается под подушки. Глухо урчит из укрытия. Томас смеётся и пинает его в бедро: — Подушку убери, тупица, не слышно ж нихера. Подушка слетает на пол, унылое тело в чужой майке резко переворачивается на спину и орёт в потолок: — Я ХОЧУ УЗНАВАТЬ ЕГО ЗАНОВО!!! Чегоооблядь. Вотэтоповорот. Томас морщится, трёт уши и грустно думает, что орать так, конечно, совершенно не стоило, уёбище ты тупое. А ещё думает, что тут что-то посерьёзнее, чем «я соскучился по Этану». Влюблённая рок-звезда, надо же. Красиво. Хотя и сука громко. Он смотрит на Дамиано, смотрит в потолок, который только что обкричали, ведёт пальцами по воздуху, как будто по фантомному гитарному грифу, и про себя вздыхает: поддержка любимой девочки сейчас бы не помешала — со струнами под пальцами он всегда чувствовал себя… ну… как с дополнительной опорой, вот. Он перекатывается на бок и подпирает голову рукой: — Так. Итожим. Пока Этан тусит с сёстрами, ты преисполнился, достиг тринадцатого уровня осознанности и понял, что иногда вёл себя как пафосное ебанатище. И тут ты, конечно, прав. — АЙ! Ещё раз ущипнёшь, я тебе затылок выстригу вместе с чёлкой, над ушами только клочки волос оставлю, больше половины фанбазы враз отвалится, понял, да?! — Ты хочешь, чтобы ему с тобой было так же хорошо, как с близняшками, но говорить ты ему об этом не хочешь. Так? Так. Дебил, блядь. Дальше. — Ногу убери. — Ты боишься, что часть жизни Этана прошла — или проходит? — мимо тебя, что он тебя в эту часть пускать не захочет, потому что она только для домашних. И ты хочешь, чтобы я тебе эту часть пересказал, потому что думаешь, что уж меня-то Этан в неё пустил, потому что я вёл себя не так мудачно, как ты? Томас смотрит на закрытые глаза друга и вдруг понимает, что хорошо бы тот сейчас озвучил какую-нибудь максимально тупую шутку. Саркастичное рычание. Ироничный смехуёчек — что угодно лёгкое, знакомое, такое, которое скажет ему, что с бро порядок. Дамиано открывает глаза и смотрит перед собой. И: — Да. Итак, с бро беспорядок. Пиздец. Томас садится и упирается кулаком в татуированную бабочку: — Эй. Ну?.. Ну эй. Ты же понимаешь, что его сёстры — это другое, да? Они обожали его всегда, даже в то время-… — Когда я орал с его усов, я понял. — Ну да. Но, Дам, сейчас рядом с ним не только сёстры. И не только мы. Ага? Дамиано непонимающе ломит брови и хмурится. Явное «не ага», и Томас с грустным вздохом закатывает глаза: король сарказма, не вывозящий намёков — это какой-то новый уровень трагедии. Он снова легко пинает его плечо, поясняя: — Ещё есть ты, тупица. Теперь рядом с ним ещё и ты. Ну, не как часть группы, а как часть вас двоих. Ты можешь задавать ему вопросы — любые. Спросить обо всём, что ты пропустил. Ну, да же? Дамиано резко перекатывается и приподнимается — чтобы лицом к лицу, чтобы обхватить сзади за шею и упереться лбом в лоб, как на концертах, когда орёт про парла. Но сейчас не орёт, не про парла, и нужно серьёзно напрячься, чтобы расслышать: — Я хочу, чтобы ему самому захотелось рассказать, понимаешь, мм? И что если я никогда не дорасту до этих домашних историй? Никогда не стану таким же родным, как сёстры? Томио, я иногда пиздец боюсь всё проебать. Томас вжимается лбом в нахмуренный лоб, кладёт ладонь на стриженый затылок и смотрит широко распахнутыми глазами в такие же распахнутые: — Да все боятся, бро. Но тебе сейчас повезло больше, чем другим — ты сейчас дважды не один. С тобой Этан. С тобой мы. С ума вы все, кароч, посходили. Спать не даёте, ссать не даёте. Ползаете с этими своими грустными рожами — ещё грустнее, чем у меня. За каждым нужно ходить и напоминать, что у него есть друзья. Семья у вас, блядь, есть, вы что, тупые? А с семьёй можно говорить. И не бояться. Он легко дёргает за отрастающие на затылке волосы и широко улыбается в ответ на проявляющуюся улыбку. Кивает на уточняющее «Дважды не один?»: — Ага. Дважды. Они смотрят друг в друга, легко рыча и скалясь, отбивая дробь ладонями по плечам. Потом Дамиано гибко отталкивается обратно на подушки и воет в потолок. Замолкает. Поворачивается и смотрит, как Томас пытается не смеяться: — Бля, люблю тебя. Хуё-моё, ты с каких пор таким мудрым стал? — Восьмичасовой сон, бро. Очень советую. Ещё раз меня разбудишь раньше времени, въебу. — В очередь! Го в студию? — Придурок. Го, конечно. Томас скидывает бесконечные ноги с кровати, но сзади напрыгивают, валят обратно, придавливают очередной подушкой, звонко чмокают в шею и с криком «догоняй, сонная ленивая задница!» упрыгивают из комнаты. Вроде и послать бы его, а вроде и смешно. И вот на это чучело ещё ж и дрочит кто-то, звезда хуева. В тапках этих розовых ещё. Ндэ. Он на секунду серьёзно задумывается, не остаться ли лицом в подушке — хотя бы до возвращения Этана. Чисто подождать, пока градус адекватности в доме немного повысится, понимаете, да? Но пальцы снова перебирают в воздухе фантомные струны, — поэтому приходится со вздохом стечь на пол, обуться и скатиться по ступенькам в студию. Дамиано стоит в дверях, упираясь кулаками в бока, и смешно топает розовым зайцем. Том прослеживает направление его взгляда и ржёт. Нет, он обожает эту жизнь. Жёлтый лось выглядит нарядно и утончённо. В сториз бы запостить, но Вик убьёт, поэтому он делает фотку для семейного архива, пока Дамиано орёт на весь Гарласко: — ДЕ АНДЖЕЛИС!!! Почему твой бралетт свисает с рога лося? В глубине дома грохает, лает, раздаются мат, ути-пути-мурчание и счастливые чили-повизгивания. Потом приближающийся топот босых пяток и хриплое: — Леопардовый с чёрным кружевом? — ДА!!! — Крутяк, я его как раз ищу. Вик просачивается в студию, касанием пальцев здоровается с гитарой и целует Дамиано в плечо: — Плюсик тебе, чудовище, за знание терминологии, минусик за то, что ревёшь, как бизон. — Тянется к лосю, освобождает из-под кружевного гнёта, целует Томаса в лоб и бьётся кулаком о его кулак. — А подробностей ты никогда не узнаешь. — Ага, Джанис привет передавай. А за отсутствие подробностей я даже заплатить готов. — Лжееец. А как-то вы рано сегодня. — Вик морщит нос, делает вид, что принюхивается. — В воздухе витает тревога, или мне кажется? Эй, вы вообще спали? Дамиано ведёт плечом. Падает в ушатаное кресло-мешок, напоминает себе обновить наполнитель, а то кто сюда только ни падает, судя по всему, — вон, шарики по всей студии. Трёт запястьем колечко в соске. Томас с удовольствием пинает почти оттаявшее тело и идёт подключать гитару: — Я, считай, не спал. Хриплое фырканье из-под лося: — Семь часов и 49 минут? — Сорок пять!!! Нам тут драмы из нихуя завезли. Вик внимательно осматривает Дамиано, поворачивается к Томасу: — Скучает? — Ага. Как обычно — страдашки активируются, когда Эдгар уезжает домой. Дамиано лениво замахивается факом в сторону проснувшегося гитарного риффа и огрызается: — Я тоже хочу быть его домом! Вик улыбается. Опускается на пол, вытягивается на спине почти поперёк Дамиано, удобно кладёт голову поверх змеи, подставляясь под поглаживающие пальцы: — Мой король влюблён. — Это так удивительно? — Это так «наконец-то, блядь, ты просто не представляешь, как я счастлива за двоих любимых придурков». Ещё бы вот Лавиния побыстрее вернулась, чтобы Томми не только нас с гитарой обнимал, и пожалуйста — моё сердце на месте. Глухо хлопает входная дверь. Вик перехватывает взгляд Дамиано, тепло улыбается: — Вот и твоё сейчас станет на место. И, не вставая, орёт: — Малыыыыыыш! В студии! * — Это мой шоколад?! Этан вздрагивает и резко оборачивается, но быстро выруливает из состояния «бля, спалился» в «и что ты мне сделаешь — я слишком милый»: — Эфо МОЙ фоколат! Быстро дожёвывает и человеческим языком добавляет: — ТВОЙ я доел ещё полчаса назад. Дамиано цокает, показательно равнодушно проходит к кофемашине, но в последний момент делает резкий выпад и выхватывает зубами остатки батончика прямо из руки Этана. Тот запоздало дёргается, пытаясь отклониться, цепляет свободной ладонью свою чашку, опрокидывает на пол. Грохот-брызги, лужа кофе, две почти одинаковые половинки чашки — на грустном расстоянии друг от друга. Дамиано с набитым ртом тянет мемное «ааай, уи а соу дЭнжеРОоОс!!!», дожёвывает, наклоняется к застывшей в воздухе руке и легко кусает за запястье: — Лошара. Этан шикает, машинально зализывает укус, открывает рот для воспитательного ответа. Смотрит на замершего Дамиано — и зализывает ещё раз. Более вдумчиво и внимательно, а то мало ли — в первый раз что-то не долизал. На шум в дверях вырисовывается Вик и, тщательно пряча улыбку, констатирует: — Свиньи влюблённые. Кофе остался? Не тот, в котором вы сейчас топчетесь, а обычный — для нормальных людей? С гордо поднятой головой она скользит мимо них, как мимо оленей, замерших в свете фар её показательного осуждения. Но внутри неё всё ликует. Наконец-то, блядь. НАКОНЕЦ-ТО. Тугой моток гитарных проводов внутри неё теперь распадётся на отдельные дорожки, и она сможет не только переживательно наблюдать и тревожно подмечать, но и удовлетворённо смотреть и счастливо видеть. Это ж надо было так долго тупить, ну. Этан отмирает, смущается (естественно) и принимается убирать. Дамиано отмирает внешне (не внутренне — Этан, лижущий запястье, всё ещё горит под веками), вообще не смущается (ещё более естественно), пытается сбежать, оставляя кофейные следы, получает в лоб от Вик и со вздохом принимается помогать: — На полке рядом с медиаторами глянь. Виктория закатывает глаза — где же ещё, конечно, а чё не в лежанке Чили? Шуршит, вздыхает, цокает, издаёт ещё ряд звуков из набора «Да как же вы меня заебали, свора оленей, руки из жопы, везде бардак, люблю вас» и машет перед лицом Дамиано пустой упаковкой: — Сколько раз просила — на ком заканчивается пачка, тот и ставит новую! Мне фольгу заваривать или что? Да отомри ты, у тебя сердечки вместо зрачков, это отвратительно, дайте фул. Даёт подзатыльники обоим одновременно и обходит блестящую кофейную лужу: — Я в магазин за углом — за кофе. Вам что-то зацепить? Этан снова машинально лижет запястье: — Шоколад. Вик убирает из голоса показательный металл, чтобы позвать Чили, встряхивает волосами и слитым движением собирает их в пучок, который продержится следующие три часа на половине шпильки и магии единорогов: — Я в ваших извращениях не участвую! — оценивающе скользит по погрустневшей мордочке и закатывает глаза. — Кит-кат подойдёт? — Ага. — МММ, НОГА! На столе не трахаться, бардак убрать! Она цепляет момент, когда Дамиано отворачивается, и посылает Этану воздушный поцелуй. Ловит ответный, скатывает из пустой кофейной упаковки шарик, запускает его в стриженый затылок и с визгом выпрыгивает из кухни под возмущённый мат. Входная дверь грохает, сразу же открывается снова, выпускает перекувыркнувшуюся через себя Чили и снова с силой грохает. Хоть бы лось со стены не сорвался. Этан с тёплым фырканьем тянется за отскочившим шариком, потом включается: — Блиин, ты с телефоном? Набери её — я только сообразил, кофе же есть в кладовке, Томас вчера закинул, мы заходили в-… — перехватывает взгляд Дамиано. — Ты чего? Татуированные пальцы убирают растекающуюся гриву за ухо: — Она же с Томасом всё раскладывала, она знает. — Она знает?.. — Она знает. Дамиано смотрит, как Этан оцифровывает, как пытается не улыбаться. Смотрит, как у того получается первое, но не получается второе, смотрит, как он поворачивается спиной, чтобы выкинуть шарик, но на самом деле — чтобы скрыть улыбку, а кончики ушей выдают — чуть сдвигаются. И шарик летит мимо корзины. Смотрит, как рука уже не дёргается автоматически, чтобы прикрыть смеющийся рот. Чувствует, что это не-движение в нём что-то вылечивает — а он даже не знал, что там что-то болело. — Я соскучился по тебе, — думает. — Пиздец, почему я так соскучился по тебе, тебя же меньше недели не было. Вслух не говорит. Этан поворачивается, смотрит на половинки разбитой чашки в руке Дамиано — тот их так и не выбросил, потому что был занят — залипал и тормозил. Цокает, тянет за уцелевшую керамическую ручку на себя. Говорит: «Ну осторожно, ты же порежешься». Говорит: — Я сбежал, на самом деле. Рейс был через день, но я сбежал раньше. Я знаю, что это тупо, но я соскучился и… эй, ты чего?.. Почему ты смеёшься?.. Что ты?.. Чт-… ДАМИА!!! Сейчас же вернётся В-Викт-… Он-на же за угл-… блядь… БЛЯДЬ. Н-на столе же не-… Не… Ннн… Момент, когда в рациональном шаманском мозгу слова распадаются на несвязанные букво-стоны, у Дамиано один из любимых. Располовиненная чашка с грохотом возвращается на пол, пользуется вторым шансом и разлетается мелкими кусками по всей кухне, ручка всё-таки отбивается, идёт трещинами и сколами. «Да и хуй с ней, с этой ручкой», — уже не думает Дамиано. Этан даже не слышит звука бьющегося стекла. * Закатное солнце вылизывает светлые волосы Виктории, погружается в так и не распавшийся пучок (вот ведьма!), мажет рыжиной. Дамиано отстранённо, как в арт-галерее, любуется её красотой, думает, как чётко в ней всё сбалансировано: женственность и мужественность, стойкость и уязвимость, горячее сердце. Стальные яйца. Часть его семьи, его жизни — настоящий друг, без красителей (ну, почти) и консервантов. Он тепло улыбается, пока не спалили за приступом нежности, — настоящее произведение искусства. Произведение искусства в это время, закинув одну ногу на спинку дивана, тянет пиво с горла и с гиеньим смехом перебирает на телефоне Томовы фотки, пока тот теряется в недрах холодильника: — Бляааа, мы тут такие милые, посмотри! Эти двое вернулись пару часов назад. Через два с половиной часа после того, как Вик вышла на минуту в магазин за углом. Как объяснила сама Виктория, ненужный кофе, который ты не собираешься брать, нужно выбирать вдумчиво и осознанно, обнимая отловленного на пороге магазина Томаса и генеря десятки тупых фотографий и видосов с хэштегом «наконецтотупыемудилы». Томас согласно хрустит чипсами: «Милые, ага. Хуилые!», — и оборачивается на часы: — Нихуя ты Эдгара затрахал, он спит уже сколько? Часа два? Дамиано запускает ему в лоб шариком из упаковки кофе, который так и не добрался до корзины, и под возмущённое чавканье выскальзывает из гостиной. Снова. Этан спит на животе почти поперёк кровати, кошки спят поперёк Этана — не то охраняя, не то телепатически общаясь со своим инопланетным предводителем. Шерстистое трио лежит вот так, провалившись в коматозный сон и почти не двигаясь, уже почти три часа. Дамиано это точно знает, не потому что специально заглядывал проверять — он, естественно, не из таких. Но в этой комнате остались его сигареты — томасовы, конечно, не подошли — бля, бро, реально не знаю, как ты их куришь. И худи — любимейшая на сегодня — осталась на стуле рядом с кроватью Этана. Нет, Ви, сейчас не очень тепло вообще-то, вечер уже, ало, да зачем мне твоя, да зачем мне остальные двести гуччи-хуюччи, я хочу именно того… то есть именно ту. Да. Да не разбужу я вашего котика, чё вы пристали!!! А, и Вик, сейчас заценишь новый кусок песни, я только заберу тетрадь из ящика Эдгара. Ну честно! Да чё ты так смотришь! Да я хожу, как мышенька, он даже не проснётся! Сама ты слоняра! Отсалютовав факом в томово «агадаконечно, дай поспать человеку», он сунул нос в комнату — кошки стекли с рельефной спины и урчали уже под прокачанным боком, иногда блестя глазами, но ни бок, ни боковладелец так и не пошевелились. Вообще они там с близняшками дома не спали, или что? Сейчас он смотрит на растёкшееся по кровати тело, на растёкшиеся по телу волосы, на растёкшихся по волосам кошек, бесшумно пинает дверной косяк и закатывает глаза — бросили его, пушистые предатели. Понимает, что под определение подпадают все трое, пытается закатить глаза ещё дальше, — основы анатомии весомо против. Внутренний голос насмешливо напоминает, что после дороги стоило дать человеку отдохнуть, а не бесновать вчетвером в студии на двух прогонах. Но он же не виноват, что Этан скучал по ним так же, как и они по нему! Потом внутренний голос прокашливается, сбивается в совсем уж ехидную тональность и добавляет что-то про «а потом тебе не стоило его раскатывать по всему кухонному столу и окрестностям». И добавляет: «И на диван перебираться не стоило, оба теперь сидеть с трудом будете, долбоёбы, но было таааак круто». Дамиано, улыбаясь, отмахивается от самого себя — в смысле «не стоило»?! конечно, СТОИЛО, стоило ещё как! Его ещё собственный, блядь, внутренний голос не учил. И так советчиков, как грязи, пфе. Он уже заносит ногу — ворваться в комнату, напрыгнуть, уткнуться в шею, растормошить, уже можно, круто же, можно просто так прыгнуть сверху и заобнимать, — когда рука Вик касается лопатки: — Посмотри. Дамиано оборачивается: — Да не буду я его будить, ну чё ты-… Вик мотает головой, протягивает телефон. Да что там уже, ну. Разблок по отпечатку никто из них так и не активировал — смысл, если вся техника гуляет по их четырёхугольному кругу: кто первым дотянулся, тот и владелец. Он берёт телефон, снимает блок, вводя пароль привычным росчерком, даже не задумываясь над цифрами. Информация обрушивается голубым птичьим логотипом, подразмытыми, но узнаваемыми фотографиями, капсом и морем восклицательных знаков. Ааа?.. А. Ебляздец. Снова футболка. Снова блядская футболка. Все проблемы планеты решены, осталось подкорректировать шмот, который носят участники манескин. Ладно, возможно, он немного ходил по краю — не маты и не Бритни, так принт голой груди. Что характерно — как раз на месте груди. Что не очень характерно — принт женской груди. Они с Томасом случайно наткнулись на неё в каком-то совершенно фриковом онлайн-магазине, дружно заорали: «МОЁООО!!!», коллективно решили, что такая красота всем положена, и, Лео, не отнекивайся. Посылка пришла через час, размеры подошли чётко, смотрелось прекрасно — свеженько и миленько. Гора фоточек для личных сториз, где Том и Дамиано были в футболках с женскими сосками, а Вик — без футболки, но с сосками не менее женскими, ушла не просто в папку «Для важных переговоров», но в папку «Особо важное, не удалять никогда». Вся гора была отправлена Этану, обсыпана сердечками и огоньками и от него, и от сестёр, и сопровождалась клятвенными заверениями, что «конечно, тебя ждёт такая же, трусы в коллекцию заказывать? Сам иди нахуй! Хотя подожди, провожу». Потом была ночная прогулка тайными путями в обход возможных фанатов и кого бы то ни было, траттория, где все друг друга знали и обнимали при встрече — не потому что неудобно отказать, а потому что дружеские объятия добавляют энно лет жизни. Всё отполировалось чудовищным количеством пиццы и сухого вина и ленивым валянием на берегу какой-то непонятной не то лужи, не то живописного водоёма — было так темно, что они даже проверять не стали. Они лежали друг на друге, вроде бы выли на луну (или это был фонарь?) и много смеялись, со всех телефонов слали тонну видосов Этану, в ответ ловили такую же тонну и фоточки заката без фильтров. Было хорошо. На фотографиях в телефоне Вик они как раз выходили из траттории. Поверх футболки Томаса — пиджак, Вик — как Вик, а сам он светит в ночь и на весь твиттер женской грудью с собственной футболки. Под фотографиями — несколько сотен комментариев за последние три минуты. Хороших мало. Дамиано хмурится на «насмешка над всеми девушками — нам нельзя, а ему можно?», круглит глаза на «это он типа буллит трансов или как?», закатывает уже округлившиеся глаза на «должны же быть какие-то нормы, на него же дети смотрят» и тянет «бляпиздец» на «что вика, что демьян без тормозов — сразу понятно, кто с кем спит». Ещё пару экранов листает комменты, зло цедит: «Тупое стадо!», быстро перелогинивается, пишет в ответ на особо ущербный комментарий, что хотел принт с грудью Вик, но её девушка не разрешила, и возвращает телефон хозяйке. Хозяйка крутится рядом, сгрызает лак с ногтей — вроде бы и нового ничего не случилось, и скандал не такой чтобы и страшный, но что-то — да всё! — во взгляде Дамиано ей не нравится. Она такой взгляд после помоев про новую стрижку видела, хорошо бы он больше никогда не проявлялся. А он возвращается, проявляется, и от этого у неё что-то внутри болит и тянет постоянно. Надо будить Этана. Дамиано настроение считывает, но желания успокоить в себе не чувствует — просто обнимает и целует в висок: «Будет звонить Лео, скажи, что я сдох». Появившийся в этот момент в дверях Томас понимающе кивает и бодро рапортует в прижатый ухом к плечу телефон: «Он просит передать, что сдох». В раздавшемся из телефона рёве отчётливо слышны «хуй», «яйца» и «жопа», и Дамиано со смешком складывает у себя в голове тетрис из разных комбинаций. Цепляет бутылку с водой, идёт к лестнице: — Подумаю над своим поведением возле бассейна. Обещаю не топиться. Индейца не будите. Вик гладит взглядом закаменевшую спину и гордо поднятую голову, цедит: «Суки тупые, своих у вас жизней что ли нет?» и толкает дверь в комнату Этана. Кошки мгновенно спрыгивают с кровати, трутся об ноги. * Этан приближается к шезлонгу, тревожные морщинки удлиняют переносицу. Дамиано и рад видеть, и понимает, что ничего хорошего эти морщинки не несут. Выспался, смотрите на него, мир идёт спасать, добро наносить. Кошек где потерял, мм? С нехорошей ухмылкой смотрит на сосредоточенное лицо, которое «у нас проблемы, нам нужно это обсудить». Превентивно огрызается, когда Этану остаётся дойти два шага: — Лекция сейчас будет, да? А ещё я знаешь что? Высунул язык, и теперь все узнают, что я домогался до воздуха. А вчера загорал с голой задницей — это считается, как будто подкатывал к солнцу? А сегодня, ты не поверишь-… — Встань, пожалуйста. Спорить лень. Дамиано молча встаёт, молча насмешливо смотрит. Этан спокойно садится на шезлонг, спокойно возвращает взгляд, касается ладонью своего колена: — Теперь ложись. И рассказывай. Нихуя себе. Дэдди, блядь. И лягу! Но не буду я тебе ничего рассказывать. Раскомандовался. Волосы он мои блядь гладит. Куда руку убрал, верни на место. Да, вот так. Всё равно буду молчать. Дамиано подставляется под ласкающие пальцы, открывает рот, и слова льются злым, иногда бессвязным потоком. — Ты молчишь. — Он резко вытягивает руку наверх, накрывая губы Этана, мол, вот сейчас как раз и помолчи. — Ну, то есть не молчишь, конечно, это только фанаты думают, что ты у нас тут тихоня забитый. Но редко рассказываешь что-то личное. — Да гладь, чё ты замер. — И вот тот, кто надо, молчит, а тот, кто, хорошо бы, заткнулся, орёт со всех дыр, что мы то делаем не так, и это делаем не так. Там накосячили, здесь перегнули. Да понимаю я, что это всё просто наложилось одно на другое, окей? Но сейчас — вот прямо сейчас, в эту секунду — я чувствую, что устал просто пиздец как. Как будто я вас подставляю постоянно. — Да куда ты руку убрал, гладь, не останавливайся. А, и мне подкури. — Я иногда как будто раздвоенный, располовиненный, а потом снова объединённый, и этим половинам комфортно во мне и друг в друге, и они не ругаются друг с другом, просто они… ну… есть. Это круто, и стрёмно — как они перетекают иногда одна в другую. И вот одна половина меня орёт от счастья, восторга тупо бесконечного, от того, что горячо — внутри меня, вдоль и поперёк меня, блядь, я серьёзно, я счастлив — счастлив и жив, я живее самого себя секунду назад, и через вечность я тоже буду таким же живым, и мне ничего — вообще ничего — не страшно. Этан легко прикусывает накрывающие рот пальцы и на секунду отклоняется, чтобы не глушили: — А вторая половина? — А втораааая половина… — Дамиано зло скалится, затягивается сигаретой Этана, трётся щекой о его колено. — Ладно, не половина — ну, может, треть. Одна восьмая. Окей, тысяча триста тридцать восьмая часть меня — но вот она тоже есть, и она устала, она хочет спать, вне концертов у неё иногда дрожат колени, я курю, а оно сука не курится, дым встаёт вот так же поперёк, прямо по тем же линиям, по которым у первой моей части полосует восторг. Я всё время жду, за что опять прилетит из этого злоебучего твиттера. Я улыбаюсь, а эта моя микро-часть переплавляет улыбку в ухмылку, и я смотрю свои фотки, а там иногда не зайка-красавчик-и-счастливая-бич, а такая, знаешь, бич, но какая-то и уставшая, и от жизни охуевшая. Не всегда, но бывает. И пиздец меня эти фотки пугают. Это что, я? Дамиано пару раз бьётся затылком о подрагивающее бедро, снова затягивается замершей возле своего рта сигаретой: — И эти части не мешают друг другу. Обычно. Ну, я имею в виду… Да, окей, я знаю, все иногда сомневаются и устают. Просто мне кажется, что я иногда не контролирую вот ту мелкую злобную часть. И она проявляется чаще, и как-то… Фотки эти ещё последние, ну. Я бы мог с них поржать просто. А они меня так выбесили, комментарии эти уёбские, у меня перед глазами круги пошли от злости, я тебе отвечаю. А повод? — Злая затяжка до упавшего столбика пепла. — Да там даже повода нет, очередная тонна говна, нового же ничего. Ещё и ты, блядь, молчишь. Он выдыхается, понимает, что рука затекла, потому что всё ещё накрывает губы Этана. Скашивает глаза вверх, осторожно ведёт пальцами по сомкнутой линии. Смотрит, как Этан не смотрит. Как Этан открывает глаза и осторожно целует в центр ладони: — Ты можешь позволить себе устать. Это нормально. Мы же рядом. То, что ты нас подставляешь — это бред, конечно. И я… ну… — нечитаемое движение плечами, — не думал, что тебе будут интересны личные истории. Они такие обычные. Ну охуеть теперь. Он не думал. Ладно, прислушаемся к Томасу — словами через рот: — Этан, мне всё в тебе интересно, окей? Это же ты. Мне интересны твои сбивки сумасшедшие, интересно оставлять засосы на твоей заднице, мне интересно, каким одеялом ты укрывался в детстве и из какой чашки пил. Дамиано рывком подскакивает с замерших шаманских колен, садится, поджав под себя ногу, хлопает по бедру, изгибается, выуживает из кармана зажигалку и подносит её к очередной сигарете. Щёлкает. Огня нет. — Блядь! Космос, я не просил тайных знаков! Он поднимает глаза на Этана: — Вот видишь? Тот совершенно серьёзно кивает: — Вижу. Ты куришь, а оно, сука, не курится, я услышал. Я пил из огромной жёлтой чашки без рисунков. Мне нравится оставлять засосы в самом низу твоего живота — чтобы их было видно, когда брюки с очень низкой посадкой. Детское одеяло было в клетку. Дай сюда. Забирает зажигалку из застывших пальцев, прячет её в лодочку своих ладоней, поднимает лицо к небу, ко лбу подносит получившийся зажигалково-ладонный сэндвич. Издаёт что-то похожее на «Омммм…», вытягивает ладони над головой и нараспев выдаёт: — Кооосмос, он не просил тайных знаааков, он просто устал, верни огонь в его зажигааалку, силу в его коленные суставы, а мозги — в его гооолову. А, и пошли ему «нормально поспать». Пожалуйста. Потом подносит ладони к губам, целует кончики сомкнутых пальцев, опускает голову и возвращает зажигалку: — Пробуй, должна работать. Дамиано молча сверлит взглядом «А вот что, интересно, будет, если я тебе прямо сейчас сонную артерию перегрызу?», но эффект убийственности немного портит рвущийся наружу нервный смех. Умничает он, блядь. Этан с мягкой улыбкой цокает, щёлкает клавишей, — издевательски-ровное пламя рыжим бликом освещает подушечки его пальцев. На больших чётко проступают вмятинки от палочек. Эти вмятинки что-то выравнивают внутри Дамиано. На место вселенная по щелчку не становится, но он смотрит на эти крошечные впадинки — загрубевшие, освещаемые зафиксированным огнём — и усталость не уходит совсем, но глушится, как накрытая полотном поверх клетки. Эти кончики пальцев хочется лизнуть. Он отбирает и защёлкивает зажигалку, так и не подкурив, цельным движением оборачивает ладони вокруг запястьев Этана и тянет, не разъединяя, на себя. Берёт в рот оба больших пальца — не пошло-засасывающе, а осторожно-полукасательно. Откладывает в памяти раздавшийся над головой глухой, почти сразу проглоченный стон. В голове мелькает: «Ещё бы член так лизал», и Дамиано внутренне улыбается: «И буду, но позже». Ведёт языком по подушечкам и, не вынимая пальцев изо рта, поднимает глаза, чтобы встрять в расширившиеся зрачки напротив. Ещё раз очерчивает языком загрубевшие неровности — странно, он никогда не обращал внимания, что барабанные палочки могут оставлять такой след. Чего ещё он не замечал? Через пару секунд осторожно возвращает ладони Этана ему на колени — «вот, смотри, я молодец, я положил, где взял». Мотает головой: — Не спрашивай. — Не буду. * Дамиано прикусывает щёку изнутри, чтобы не засмеяться, и делает вид, что продолжает читать — нет, Индеец Огромные Шумные Лапы, не стать тебе незаметной тенью. Мало того, что любое движение отражается в недавно принесённом в гостиную зеркале, так ещё и топаешь ты, как… ну… не котик, в общем. В целом, конечно, котик, но такой, знаете — громкий. Он смаргивает воспоминания, потёкшие в далёкое огнеопасное «не туда»: иногда котик такой громкий — почти такой же, как и он сам, чего уж — что Вик не ленится, несёт от входной двери чужие мартинзы и с силой швыряет их в дверь нужной комнаты с криками: «Да идите вы трахайтесь в студию, там хотя бы звукоизоляция есть, даже Джанис не слышно!!!». Тут бы Дамиано, конечно, поспорил — из студии слышно всех и всегда: якобы неслышные крики Томаса у Джанис даже на звонке одно время стояли (своя атмосфера, не спрашивайте). Лавиния очень смеялась каждый раз, когда телефон звонил, хотя и краснела. Томас, конечно, не краснел. Так что на недостачу громких котиков этот дом не жалуется. Торкио-котик в это время выглядывает из-за горы неразобранных коробок с аппаратурой, прищурившись, обозревает территорию, цепляет взглядом пушистый затылок над спинкой дивана и очень осторожно на цыпочках крадётся через комнату. Дамиано пытается контролировать плечи, чтобы не тряслись от смеха, но это сложно: зеркало ловит каждый аккуратный шаг, группирующееся перед броском тело, даже вытянутые для «ща как напугаю» лапы. За полшага от дивана Этан замирает. Закатывает глаза: — Да откуда тут это зеркало, нуууу! — внимательно смотрит на застывшую спину и вздыхает. — Смеёшься, да? — Ещё один вздох и контрольное закатывание глаз. — Конечно, смеёшься. Дамиано фыркает: «Крадущийся бегемот, затаившийся хомяк, блин!», — ржёт уже в открытую и прогибается вниз головой через спинку дивана, чтобы верхтормашно глянуть на обиженного недокошачьего. Красивое. Раздосадованное, но всё равно затискать хочется — это вам не гроза де анджелис, которую нужно за три квартала обходить, чтобы в череп не прилетело. Этан осуждающе смотрит сверху, щурится, смешно морщит нос — правда, кот. Потом как-то неуловимо меняется всем телом — Дамиано не успевает уложить это в перевёрнутую голову — шумно выдыхает, запускает пальцы в короткие волосы, не позволяя разогнуться обратно. Наклоняется, широко ведёт языком по открытой незащищённой шее, чуть прикусывает кадык: — Не дразни меня. Бляааадь. Как же быстро растут чужие дети, а. Дамиано балансирует между «застыть» и «дёрнуться» — в таком положении особо не подвигаешься: голова под пальцами, шея — под языком и зубами. Нет, он не против, нет, он очень даже за… Воздуха маловато, но и так-… Ээ, кудааа?.. Он даже вверх ногами видит, что Этан, кажется, сам от себя не ожидал: включается, обходными путями возвращается в себя и почти виновато гладит влажную шею пальцами: — Прости. Не больно? Просто у тебя такая шея… — А у тебя такой язык, да, я понял. Видишь, всё совпало. Дамиано видит, что Этан не видит, что шутку не ловит, и вообще ещё секунда — и загруз, поэтому накрывает ладонью его пальцы на своей шее, чуть вжимает в кожу: — Нет, не больно. Хорошо, Этан. Давай, лезь сюда. Я читаю — это же что-то из твоего мира, тебе должно понравиться. Тот моргает, кивает, за один вдох возвращается в мир простых смертных, осторожно высвобождает пальцы и обходит диван. Замечает книгу: — Ого, это Айн Рэнд. Ботаник, блядь. Дамиано тоже хочет вот так же переключаться между состояниями «хочу лизать твою шею» и «ух ты-ы, книжечка». Ладно, к первому состоянию вернёмся позже. — Ага. Читал? — Это же «Источник». Конечно. — Ну конечно же, у кого я вообще спрашиваю. Однажды подойду к тебе с «Влиянием тракторного тарахтения на размножение всяких разных медведей», — вот и посмотрим, как ты выглядишь, когда окажется, что существует книга, которую ты не читал. Этан с серьёзным видом чешет кончик носа, вспоминательно гнёт брови: — Ты напрасно иронизируешь. Там в третьей главе сравниваются бурые и полярные медведи — действительно интересно. Вроде бы что-то с цветовосприятием: бурые проявляют агрессию, когда видят красный трактор, а полярные — когда синий. Злясь на трактор, особо не поразмножаешься, это же логично. Потом смотрит на замершее тело: — Дамиа, я шучу, выдыхай. Отбрасывает назад текучую массу волос, стягивает её виковой резиночкой и садится рядом. Дамиано внутри очень сильно тает. Дамиано резко сгребает осторожное, почти аристократье тело и валит себе на колени. Дамиано почти воет, когда тело за минимальное количество движений удобно устраивается в предложенной плоскости. Сначала почти, а потом — воет. Этан смотрит снизу вверх: — Ты воешь? Плюсик тебе за внимательность, умник хуев. — Вою. — Внезапно проявившаяся реакция на красный трактор? — Внезапно проявившаяся реакция на внезапно проявившийся сарказм одного знакомого тупицы. — Это был счастливый вой, не ври. — Просто я счастлив, Эт. — Дамиано на секунду серьёзнеет, ведёт рукой по разлитым волосам, нахмуренным бровям, очерчивает ушную раковину. — Пару минут назад я чуть не кончил только от того, что ты лизал мою шею. Сейчас ты у меня на коленях лежишь и рычание медведей комментируешь. В тебе как будто шейкером миров понасмешивали, а мне как-то так повезло, — он запинается, оглаживает начинающие краснеть скулы, — что ты со мной этим поделился. Ну. Собой. И я пиздец счастлив. Честно. Полежишь пять минут, пока дочитаю главу? Этан смотрит так, как будто теперь вбирает звуковую информацию не только ушами, но и глазами: как-то так — распахнуто, уязвимо и обнимающе одновременно — что Дамиано готов лететь завоёвывать ему планеты, если вдруг тот только заикнётся. Но Этан планет не просит — отмирает, улыбается какой-то особой редкой улыбкой и трётся виском о его колено: — Полежу. Просовывает одну руку под бедро с «don't like parties», как под подушку под щекой, и закрывает глаза. Открывает, только когда хлопает закрывшаяся обложка, а за кончик уха мягко тянут. Скашивает глаза на книгу — закладки не видно. — На чём остановился? — Да я по кругу первую главу перечитывал, если честно. Дамиано смеётся на внимательный взгляд и тепло ведёт раскрытой ладонью по чужому бедру: — Ты не думай, я обязательно дочитаю. Я уже на третьей книге, но всё равно в начало возвращаюсь. Просто эта первая глава — она, блядь, самая правильная. Она вот такая, какой должна быть каждая глава каждой, блядь, книги. Вот эта фраза «Кто меня остановит?» — её же нужно каждому школьнику вместе с алфавитом вдалбливать, ну? Эй, ну да? Этан якорит ладонь на поглаживающей руке, легко сжимает запястье: — Да. Он помнит этот диалог из книги: главный герой — Рорк, будущий архитектор — говорил, что может делать всё, что захочет, а его декан удивлённо интересовался, кто же ему это позволит. На что Рорк просто отвечал: «Это не главное. Главное — кто меня остановит?», и даже намёка на сомнение не просачивалось в вопрос. Когда он первый раз читал эту книгу, то загорелся сделать татуировку — сразу после первой главы, именно с этой фразой. Он представлял, как она будет жечь кожу, как она будет напоминать ему, что бояться нельзя, отступать — нельзя, быть не собой — туда же. Он просто должен — самому себе должен — быть тем, кем захочет сам, и никогда не позволит чужому не пойми кому себя остановить. Элеонора точно не относилась к «чужому не пойми кому», а очень даже к «да, сестра, я тебя слушаю, но мне не нравится то, что ты сейчас говоришь. Хотя за бутерброды спасибо». Говорила она тогда немного, без насмешки — на равных, как всегда. Говорила, что не против татуировок, и даже мама не против, но, "во-первых, Этан, тебе нет даже шестнадцати. А во-вторых, какая-то идея должна жить В тебе самом, а не НА тебе самом. Если для чего-то важного тебе нужно напоминание готическим шрифтом на предплечье (хотя спасибо, что не иероглифами), то, может, это не такое уж и важное, кот? Эй, не хмурься. Давай знаешь как сделаем? Я рада, что Рэнд оставила на тебе такой след. И рада, что ты захотел этот след закрепить. Но предлагаю закрепить не татуировкой, а событием или поступком. Подумай, что бы ты мог сделать — важное, ценное, что точно запомнится? Что станет круче татуировки?" На следующий день Этан зашёл в фейсбук. Объявления. Ему нужны объявления. Дамиано ведёт свободной рукой по затылку, упирается в резиночку, оглаживает кончиками пальцев виски, убирает мягкие завитки за ухо: — Мудрая Багира, ты там спишь что ли? Ты чего затих? Этан переворачивается на спину, чтобы видеть склонённое улыбающееся лицо: — Хочешь историю из самого начала?