Розалин Эванс

немного ангста в тексте — Дядя Сэнгэй! Как же так, откуда ты? Ты знал что я здесь? А бабушка Дарима где? Я смогу с ней повидаться? Как же по ней соскучилась! А почему.... — Вопросы посыпались как горох из худого мешка, и я ничего не могла с этим поделать. Слишком уж соскучилась по тем, кого с самого младенчества считала своей семьёй, даром что последние годы и не вспоминала до этой самой минуты. Нет, что-то ненормальное с этим забвением, впрочем, вся моя жизнь в рамки нормального плохо вписывается. Обе жизни. Дядюшка рассмеялся, прищурив весёлые глаза в лучиках морщинок. Он вдруг приподнял руку, погрозил указательным пальцем, давая понять всем что надо помолчать, склонил вбок голову, словно прислушивался к чему-то, затем кивнул головой и с довольным видом продолжил набивать трубку: — Скоро ветер переменится, тогда бабку свою и увидишь. Я тихонько хрюкнула в смешке, невольно сравнив бабушку Дариму с Мэри Поппинс. А что, ведь раньше как-то никто и не задумывался, что внезапное появление юрты посреди посёлка попирало все мыслимые правила логики, как затем и её бесследное исчезновение. Да и сама её юрта была похожа на легендарный ковровый саквояж (тот, что похоже с чарами расширения), а бабушка Дарима, раскурив неизменную трубку, словно сказочная английская няня рассказывала детям истории, а взрослым давала советы. Она всем людям уделяла внимание, но семья бабушки Маши для неё была как будто особенной, даже пространство вокруг дома моих бабушки с дедом было неоправданно большим. Сейчас, с расстояния более чем в два десятка лет, это выглядит странным — в посёлке дома стояли ровными рядами, в плену отсыпаных гравием дорог, а дом деда и бабушки расположился почти посередине, и у них не было соседей как у остальных, а вокруг дома было много свободного пространства, на котором регулярно то появлялся домик бабушки Даримы, то останавливался дядя Сэнгэй, перегоняя овец из одной долины в другую... И ведь никто из руководства партии не пытался приструнить эту вольницу самых обыкновенных работяг. Никто не обращал на это внимания. Ну, разве можно назвать и мою предыдущую жизнь обыкновенной? Все эти мысли вихрем пронеслись в голове, когда за входным клапаном палатки как-то по особенному свистнул ветер. Дядя Сэнгэй одобрительно кивнул головой. Не в силах утерпеть, дети бросились к выходу, уловив основное из речи на чужом языке. — Ух ты! — Ого?! — Мама, там дом прилетел!!! От последнего восклицания мурашки пробежали по коже — глядя в восхищённо распахнутые тёмно-карие глаза я не посмела поправить мальчишку. Лишь молча кивнула, и вынырнула на улицу следом за детьми. В нескольких метрах от палатки расположилась знакомая с детства юрта. Полог откинулся и наружу выступила в своём неизменном тёмном халате бабушка Дарима. — Явилась наконец, непутёвая. — Приветствовала меня ворчанием старушка. Впрочем, в глазах, древних как время, я видела безграничную любовь и заботу. — Сколько здесь сидишь, а всё позвать старуху не додумалась. Я почувствовала как рассыпались прахом тиски, сжимавшие сердце в преддверии встречи, боялась что бабушка откажется меня признавать в чужом теле, пусть дядюшка и узнал. От переизбытка чувств я кинулась к ней, и наконец смогла обнять родного мне человека. Но слезы-сопли не распускала — бабушка Дарима не любила подобной несдержанности, и даже могла поколотить своей трубкой, что всегда пряталась у неё где-то под рукой, было дело как-то раз. — Хорошим домом обзавелась. — Лёгким кивком головы одобрила она краденую палатку, освободившись от моих обьятий. — Подсозреете ещё немного, и сама начнёшь следить за ветром. Ох уж эти её загадочные фразы, я уже почти отвыкла от них. — И ребятишки у тебя справные. — По очереди сухонькой ручкой она задрала к себе мордашки всех троих. — Славные, сильная кровь. Марья гордилась бы тобой. После чего, не давая мне шанса пояснить что мои только девочки, прошествовала в палатку. — Развалился, бездельник. Стада заброшены, а он отдыхает себе. Дядя Сэнгэй добродушно хмыкнул на привычное ворчание и продолжил пыхтеть трубкой. Я же, отложив на потом разъяснения о статусе Севера, расположила дорогих гостей в креслах у камина и метнулась на кухню — приветствовать гостью следовало как положено. Недрогнувшей рукой отворила ларь с заготовленной на зиму мукой, раскрыла банку сгущёнки и замесила сладкое тесто. Выдвинула короб с бережно хранимым зерном, поставила вариться гарнир к куропаткам. Достала было варенье из корня лопуха (да, и такое можно сгоношить в походных условиях), но почему-то отставила в сторону. Эм... Ну ладно, раз не надо, значит так надо, буду доверять интуиции. По кухне сама собой порхала кухонная утварь, помешивалась каша, в духовке запекались тушки куропаток, вместо рулета с вареньем пеклись сладкие лепёшки — словом, на волне воодушевления от встречи вокруг меня творилась чистая магия, безо всякой палочки. Дети, столпившись в дверях кухни восторженно крутили головёшками, открыв рты и распахнув округлившиеся глаза. Охнули от переизбытка впечатлений и с топотом вернулись в гостиную. А там на полу перед камином уже раскинулись пёстрые ковры, рисунки которых знакомы были мне с детства. Слушая сказки бабушки Даримы мы, дети, водили пальцами по вытканным узорам и постепенно засыпали на тёплом полу, где кого разморило. Вот и сейчас она уже завела историю про царя воронов, хитрого и храброго, защитившего своё племя, и обманувшего коварного волка, заставив его привезти в свою юрту возок рыбы, да три возка дичи и птицы. Тарелки с угощением плыли за мной из кухни по воздуху, без применения каких-либо заклинаний, сами собой. Накрыв низкий стол перед бабушкой Даримой, поспев как раз к завершению истории, я вновь созвала всё семейство за стол. Дети, словно после беготни на свежем воздухе, с удовольствием уплетали лепешки, запивая их чаем, бабушка же ела как птичка, отщипнув всего понемногу, что меня безмерно огорчило. — Ничего, ещё пригодятся кушанья, только не забудь. — Усмехнулся дядя Сэнгэй в усы. Он, наевшись ранее, только с удовольствием пил горячий крепкий чай. Вскоре стол был убран, я с ностальгией расположилась на ковре, прислонившись спиной к ножке кресла, а дети устроились вокруг меня, приготовившись слушать очередную интересную сказку. И бабушка Дарима не подвела, рассказав сказку про девушку-нерпу, сброшенную шкурку которой похитил ловкий охотник, а затем женился на ней, завела ранее не знакомую мне историю: — Давно это было, когда Солнце было ещё молодым, а вот на этом самом месте рос высокий густой лес. И жили в лесу дивные зеленоглазые и голубоглазые люди, способные говорить с деревьями и животными, летающие вместе с диковинными птицами, умеющие варить целебные зелья, разыскивать драгоценные камни и создавать из них невиданные редкости, помогающие людям. Могли они одним взмахом руки выстроить башню из белого камня, а могли стереть в пыль любую крепость. Славились эти умельцы на многие вёрсты вокруг, но не любили покидать родной лес. Люди сами приходили к ним, привозили больных, просились в ученики, сюда шли караваны, везли на обмен полезные диковины из далёких земель. И жил лесной народ в довольстве и покое многие века, пока не пришёл в эти края гордый и грозный хан, перед которым склонились многие земли. Под тихий голос сказочницы перед внутренним взором слушателей над дивной красоты лесом взлетали Жар-птицы, в воде плескались пёстрые рыбины с длинными хвостами, а к людям в белоснежных одеждах склоняли головы гигантские животные, каким и названия то не сразу подберёшь. К этому моменту дети умудрились уснуть, склонив с обеих сторон свои головушки мне на ноги, а сказ окрасился в тревожные цвета: — Увидел хан голубоглазую дочку Владыки леса, искусную травницу, и возжаждал забрать себе в жёны. Но Владыка отказал ему, ведь девушка была против, а принуждать к чему либо детей лесной народ и помыслить не мог. Тогда, разгневанный хан послал своё войско захватить непокорных, но на защиту племени встал сам лес, вся природа обернулась против беззакония. И из посланного войска к хану не вернулся никто, а самому хану запрещено стало приближаться к лесу на полёт стрелы. А стреляли лучники лесного народа искусно, дальше чем кто-либо. Затаился хан, но не оставил он свои чёрные помыслы, выждал, когда в праздничный день девушка придёт на берег реки, и быстрее ястреба напал на свою добычу. Выронила девушка жемчужины, что хотела преподнести в дар духам, и обернулись они цветами. Красивыми, круглыми, словно белоснежные жемчужины, только плоды их были ядовитыми, как коварство хана. Помчались воины лесного народа в погоню, да не догнали врага, и след его простыл. Опустилось тогда горе на племя и на весь мир — не бывало прежде такого, сама природа скорбела о произошедшем. Впервые познали эти края осень, пожелтели травы и листва, завяли цветы, стали воды рек холодными как отчаяние Владыки, ушли в глубины водоёмов диковиные рыбы, а прекрасные птицы взлетели, и печально покружившись над умирающим лесом, полетели куда-то вдаль, искать себе новое место. Многие люди снялись с места, лишь лесной народ не спешил покидать родные места. И вдруг прекрасный олень принёс на своей спине пропажу. Разорванная одежда из дорогого шёлка, стертые в долгом пути ноги, истощенные руки и ноги девушки и большой живот сами за себя говорили о пережитом девушкой. Владыка сам снял дочь со спины зверя, и уложил её, обессиленную на ковёр. Призвал целителей, которые уже спешили на помощь. Содрогнулась тело несчастной, и поняли целители, что вот-вот родит она. Вскоре раздался крик новорождённого, и юная мать приняла сына, прижала к груди и нарекла его. После чего разжались руки её, и душа покинула мир живых. Отразилось серое небо от погасших глаз, навеки утративших своё сияние, а с неба порхнули первые снежинки, покрыли они волосы умершей, и стали волосы её белоснежными как свежевыпавший снег, невиданный прежде в этих краях. Встрепенулся младенец на груди матери, обратился вороном и раскинув крылья, взлетел ввысь. Говорят, стойбище злого хана вспыхнуло огнём, когда туда прилетела невиданная доселе чёрная птица. Выклевал ворон глаза хану и обратился хан тварью ползучей, а вместе с ним и весь род его был проклят. Тело же дочери лесного Владыки обратилось хрупким белоснежным цветком. Осыпался прахом умерший лес, взъярился холодный колючий ветер, и навсегда исчез в снежном вихре лесной народ. На сей день заканчиваю дозволенные речи, продолжение легенды будет позже