Через тернии к звёздам

      Всё то время, что мы шли к могиле нашего сына, меня не покидало ощущение того, что Даюн просто развернётся и сбежит. Если честно, я бы понял её. Хоть я и приходил сюда каждую неделю, но это по прежнему было больно. Каждый раз как в первый и каждый раз стоило мне закрыть глаза, как я как будто вновь оказывался в том самом дне, когда мы хоронили Богёна. Детское кладбище было огорожено от взрослого и мне было грустно от этого, потому что я бы очень сильно хотел чтобы после нашей с Даюн смерти, нас похоронили вместе с сыном. Впрочем, я узнавал и мне сказали, что это можно будет сделать. Стоить будет дорого, но какая разница? Деньги не имеют значения, когда речь идёт о воссоединении семьи. — Возьми меня за руку.       Сначала мне кажется, что мне послышалось и я продолжаю идти вперед, но Даюн повторяет свою просьбу уже громче и тогда я поворачиваюсь к ней. Её лицо настолько бледное, как будто она вот-вот упадёт в обморок и моё сердце обливается кровью, ведь я понимаю, что именно я заставляю её проходить через это вновь. Я начинаю ощущать себя эгоистом, который привёл любимого человека туда, где ему плохо и ради чего всё это? Как бы я не говорил о том, что всё это ради Богёна и что рядом с ним должен быть не только отец, но и мать, надо взглянуть правде в глаза. Наш сын мёртв и ему скорее всего глубоко плевать на то, кто именно приходит на его могилу спустя восемь лет. Хотя, иногда перед сном мне нравилось размышлять о том, растут ли дети на небесах, потому что после смерти сына, я определенно уверовал в Бога и каждую ночь исправно молился перед сном. Это меньшее, что я мог для него сделать. — Возьмёшь? Мне страшно.       Губы Даюн дрожали так, как будто ей было очень холодно, но на улице была достаточно тёплая погода и я понимал, что эта дрожь никак не связана с холодном. Вместо того, чтобы просто взять её за руку, я обхватил её крошечную, на моём фоне ладонь и притянул в свои объятия и позволил уткнуться носом мне в шею. Она стала дышать гораздо чаще и громче, как будто до этого ей не хватало воздуха. — Мне тоже страшно. Если хочешь, мы уедем, я больше не буду тебя заставлять.       Я больше не хотел быть тем, кто причиняет боль Даюн. Если для неё это слишком, если она решила вычеркнуть из своей жизни прошлое, то я просто позволю ей это сделать. Если сейчас она скажет, что по прежнему хочет уехать отсюда, то я просто отвезу её домой и исчезну из её жизни. Чёрт, да если она скажет хоть слово, то я даже из страны уеду, если так её будет легче дышать. — Нет, ты прав, я нужна нашему сыну. Просто… Дай мне ещё минутку ладно? — я киваю и пытаюсь отстранится от девушки, но она быстро-быстро махает головой и с какой-то паникой цепляется за моё весеннее пальто. — Нет, не отпускай. Твой запах успокаивает меня. — Я ведь обещал, что никогда не отпущу тебя. Я всегда держу своё слово.       Очередная издёвка судьбы, но она на мгновение заставила меня стать счастливее, если вообще возможно быть счастливым в таком месте. Я готов уехать из страны для того, чтобы Даюн было проще дышать, а она говорит о том, что ей легче дышать рядом со мной. — Готова? — спрашиваю я и внимательно всматриваюсь в лицо девушки.       Она не готова и возможно, это последний раз когда она приходит сюда, но тем не менее она сильно закусывает губу и кивает. Прежде чем отодвинуться от неё, я мягким жестом пальцем цепляю её нижнюю губу и заставляю отпустить её из тисков зубов. — Поранишься, — объясняю я очевидную вещь, но Даюн лишь вновь кивает.       Сейчас, когда я держу её за руку, то мне и самому становится легче идти, поэтому когда мы доходим до маленькой калитки, я легко открываю её и прохожу дальше, ведя за собой Даюн. Первые мгновения я стою напротив могилы и закрываю обзор на неё своей спиной. Я подхожу чуть ближе и опустившись на одно колено, любовно обвожу выгравированные на могильном камне буквы.       Ким Богён.       Вечный свет, который никогда не погаснет.       Каждый раз когда я читаю имя нашего сына и эту подпись, я начинаю плакать и это никогда не стыдно, но каждый раз ужасно больно. Можно сколько угодно убиваться по ночам, выть и орать в подушку от душащей боли в груди, но только когда приходишь на могилу сына, действительно осознаёшь, что его больше нет. Ты больше никогда не поцелуешь его маленькую головку и не сожмешь любовно щёчки, всё, что тебе остаётся — это гладить холодный и безжизненный камень. — Даюн, я думаю, что нам лучше всё-таки уйти, — дрожащий голосом проговариваю я, но в ответ мне следует тишина.       Когда я оборачиваюсь я застаю девушку так же стоящей на коленях и беззвучно рыдающей. Не вставая со своих, я просто подползаю к ней по грязной земле и вновь прижимаю к себе, на секунду она поддаётся, но потом отталкивает и смотрит прямо на маленькую могилку через моё плечо. — Он умер, Тэхён. Как это возможно, где мы не досмотрели? Я же помню какого это, когда он пихался внутри меня, как у меня всё болело, но стоило мне нежно погладить живот и он переставал. Я помню как вкусно он пах молоком и как причмокивал губами когда засыпал, прямо как ты, — девушка переводит на меня взгляд и впервые со дня нашей встречи спустя восемь лет, её взгляд кажется осознанным. — Если Господь существует, то как он мог забрать нашего сына? Почему Богён? Почему, почему, почему?!       Даюн срывается на крик и теперь её плач больше не беззвучный. Она воет и кричит так громко, как волчица, которая вернулась в свою берлогу и обнаружила разорванных щенят. Я не знаю как её успокоить, но когда она отталкивает меня полностью так сильно, что я падаю на пятую точку, а она бросается к могиле и падает перед ней лицом в землю, мне начинает казаться, что я собственноручно убил её сегодня. Какой же я идиот, почему я не задумался о том, что будет с матерью которая потеряла ребёнка и восемь лет не была на его могиле?       Я вскрыл её рану и теперь она кровоточит так сильно, что едва ли у меня получится остановить кровотечение. С неба начинают падать первые капли дождя, но я даже не думаю о том, чтобы сказать Даюн, что нам нужно уходить. Я уверен в том, что она не сдвинется с места, потому что сейчас её затапливает чувство вины и боли. Всё, что я могу сделать, это подползти к ней, положить свой лоб ей в районе лопаток, и обнимать так сильно, чтобы она даже не допустила мысли о том, что проходит через это одна. — Молодые люди, извините, — слышу я голос за нашими спинами, но Даюн никак не реагирует, лишь продолжает вздрагивать на могиле и шептать слова любви и извинений.       Я оборачиваюсь и вижу старушку, которая стоит у дорожке ведущей к могиле Богёна и улыбается, с грустными, но бесконечно добрыми глазами. — Вам нужна помощь? — спрашиваю я и даже не удивляюсь тому, насколько хриплым звучит мой голос. — Мне — нет, но вам похоже нужна, — бабушка улыбается чуть шире и приоткрыв калитку, смотрит на меня вопросительно. — Могу я зайти?       Я неуверенно киваю, так как не совсем понимаю, что она хочет сделать. Бабуля довольно бодро подходит к нам и легко опускается на колени рядом с Даюн. Мой первый рефлекс — это защитить девушку, поэтому я прикрываю её свой грудью и обхватываю руками спину, на это бабушка добродушно посмеивается и кладёт свои морщинистые ладони на мои. — Я не причиню вреда твоей жене, милый. Я просто хочу помочь и поделится опытом.       Неуверенно и медленно, но я всё-таки отодвигаюсь от Даюн и наблюдаю за тем, как эта невероятно сильная для своих годов женщина, буквально отдирает рыдающую девушку от земли и обхватывает её щеки ладонями, заставляя смотреть на себя. Сначала Даюн пытается вырваться, но когда видит перед собой пожилого человека, то тут же обмякает в чужих руках, позволяя удерживать себя в вертикальном положении. — Послушай меня, дочка. Послушай очень внимательно. Потерять ребёнка — это худшее, что может испытать мать. Тебя никто не поймёт и никто не утешит, но правда в том, что время и правда лечит, — женщина бросает быстрый взгляд на могилу и видимо считает у себя в голове сколько времени прошло с момента гибели нашего сына, а потом горестно качает головой. — Ты не переболела этим во время и теперь страдаешь ещё сильнее. Знаешь, какую самую большую ошибку можно совершить, когда теряешь ребёнка и не можешь этого осознать? Оттолкнуть близких. Даже если тебе тошно от них, даже если они напоминают об утрате, никогда не отказывайся от их помощи. Они не пытаются разворошить твои раны, они просто не дают тебе уйти вслед за сыном. Ты его обязательно ещё встретишь, но успей перед этим ещё пожить. Ты такая молодая, у тебя могут быть ещё дети, которым ты подаришь всю себя и свою любовь. — Я не хочу заменять Богёна. — Я и не говорю тебе о том, чтобы ты заменила одного ребёнка другим, я лишь прошу тебя жить дальше. Такое случается, детки умирают и мы взрослые, совершенно не умеем с этим справляться. Но ты ведь мать, тот факт, что твой сын умер, не забрал у тебя этого. Ты всё ещё его мама и ты будешь сильной ради него, но ты не должна делать это одна. Посмотри, — она кивает головой в мою сторону и Даюн переводит мутный от слёз взгляд на меня. — Ты не одна. Он любит тебя и любит вашего сына. Это не только твоё горе, но и его. Разделите его между собой и тогда боль от утраты будет пережить легче.       Пока я слушал всё то, что говорила эта поистине мудрая женщина, мне казалось, что её нам послали свыше. Она говорила всё то, что крутилось у меня в голове, но чего я бы никогда не смог правильно сформулировать и произнести вслух. — Простите за такой бестактный вопрос, но не могли бы вы поделится, как вы пережили смерть вашего… — я не договариваю, потому что неожиданно осознаю, что даже не знаю, кто у неё умер и умер ли вообще, может она просто работает здесь. Просто она говорила так уверенно, как будто пережила всё это на своём опыте. — У меня было три сына, — говоря это, женщина всё так же грустно улыбается, но теперь убирает ладошки с щёк Даюн и сцепляет их в замок на своих ногах. — Их всех забрал пожар. Я молодая была, глупая, а у меня муж гулящий был. Как-то раз он с работы не вернулся и я точно знала, что побежал он к девке своей в соседнюю деревню. Мы тогда за городом жили. Ну и попёрлась я дура, за ним, уже на половине пути начала чувствовать как сердце неспокойно бьётся, но решила, что это из-за мужа. Правда, когда нашла его у любовницы, вместо того, чтобы убить его там на месте или кричать, со слезами стала просить быстрее домой вернутся, он на машине был и нам ехать то было двадцать минут. Когда мы вернулись, огонь уже до небес как будто доставал. Всё сгорело и трое наших сыновей тоже.       У меня рот от шока открывается, у Даюн видимо тоже, но она ладошкой рот прикрывает и даже слёзы теперь стекают бесшумно по её щекам. — Мне так жаль… — шепчет она. — Как вы пережили это? — повторяю я свой вопрос и смущаюсь от того, как резко задал его, но бабушка и не думает обижаться, а лишь встаёт на ноги и теперь смотрит на нас сверху вниз. — Горе сближает. Если бы не муж, я бы утопилась той же ночью. Кабелиной он был в молодости, но после смерти наших сыновей, больше ни разу налево не взглянул. Окружил меня заботой и любовью, буквально с того света достал, — она переводит вмиг посерьёзневший взгляд на меня. — И ты своей жене не дай туда уйти раньше времени. Заботьтесь друг о друге дети, умереть мы все успеем.       С этими словами бабушка направляется на выход и на наши слова благодарности лишь отмахивается. А после, мы с Даюн обнимаемся и продолжаем сидеть у могилы нашего вечного света.