ешь мою любовь.

— Здесь наши пути расходятся, Инуи, — улыбается Коко своей хитрой лисьей улыбкой. Интересно, чувствует ли он грусть? В какие цвета окрашена эта грусть, какой она формы? Инуи чувствует эту тоску: она такая неприятно-тягучая, прилипла ко всем его внутренностям и разрастается как дрожжи, заполняя все пространство внутри него. Он ощущает, что его грусть пахнет затхлостью, сыростью и пылью — в точности как запах в их убежище. Инуи сглатывает ком, подступивший к горлу, и улыбается в ответ. — Правильное решение, — говорит Сейшу, зная, что где-то в глубине души он хотел бы сказать другое. — Спасибо тебе за все. Но неважно. Неважно. Он эти слова запирает под семью замками, двери забивает гвоздями намертво в попытках никогда не выпустить эти слова наружу. Коко показывает ему язык, дразнясь, и исчезает. Коко слышит, как Инуи отдаляется от него, стуча каблуками по асфальту. Сейшу слышит шаги Коко, уходящего далеко от него теперь. Навсегда? Конечно, навсегда. День первый без присутствия Хаджиме проходит благополучно. Инуи пытается вылечиться от ран, которые получил в драке с «Поднебесьем», отлеживается и чувствует себя чертовым стариком, который не в силах подняться даже за стаканом воды. В этот раз его поколотили знатно. Инуи отлеживается, смотря в потолок, телевизор, учебник, да во что угодно. Во что угодно. Если их пути разошлись, значит, их старое и верное убежище больше не принадлежит ни ему, ни Коко. Инуи дает себе четкую установку никогда в нем не появляться, он собирается не вспоминать о журналах с мангой, которую он хотел бы перечитать, не думать о запасе лапши, который они там оставили «на всякий случай». Инуи плевать на пыльную стопку книжек в уголке убежища. Бывало, они брали любую на выбор и читали, а потом обсуждали ее вместе, но это уже неважно. Сейшу зол на себя. Он не хочет быть зависимым от воспоминаний. Там, в воспоминаниях, они много проводят времени вместе и настолько хорошо знают друг друга, что могут копировать поведение. Они знают наизусть жестикуляцию друг друга, слова-паразиты, которые подцепляют откуда-то, а потом незаметно в их речь вклиниваются эти фразочки и словечки, так что все вокруг начинают твердить: «Да вы даже общаетесь одинаково!» Они придумывают шутки, которые знают только вдвоем, и смеются, пока остальные не понимают, о чем речь. Ебанные шутки и ебанные слова, смысл которых знают только они и никто другой. Жаль, думает Инуи. Жаль, что я все это помню. День восемнадцатый похож на предыдущие. Инуи прибивается к новой группировке и сразу вливается в нее, так что жизнь вроде как перестает быть скучной. От жизни теперь вновь пахнет адреналином, запекшейся кровью, топливом и пылью и ему почти хорошо, почти привычно. Почти так, как надо. Он не предпринимает попытки узнать о Коко, а его имя не звучит среди его новых знакомых, нет никаких слухов. Абсолютно. День сорок второй дается ему тяжело, потому что у Инуи день рождения, и он не желает отмечать его с кем-то, он запирается в своей комнате, зашторивает окна и тихо ложится на кровать. Ему не нравится плакать, пускать нюни и сопли, но оставшись с самим собой, он делает себе поблажку, а потом не будет никогда об этом вспоминать. Инуи утыкается в подушку и надрывно плачет в попытках приглушить свой крик хоть немного, он утыкается в нее как можно сильнее, так что вскоре перекрывает себе доступ к кислороду. Слезы горькие идут сами собой, и он не может их остановить и сдается. Ебанный Коконой. Ебанный Коко, повторяет он про себя. Ему кажется, что воспоминания такие яркие, контраст их выкручен на максимум, он знает каждую деталь. Инуи помнит, что Коко однажды пролез к нему в комнату через окно, потому что «да что-то не спится, ну что ты ворчишь, заткнись» и, сняв мокрое от дождя пальто, падает на его кровать, где и так, черт подери, мало места. «Тепло так», — говорит Коко, уткнувшись куда-то в область плеча Инуи, и тот судорожно вздыхает, укрывая его тело теплым одеялом. Коко дышит ему в плечо и совершенно бесстыдно засыпает с ним на одной кровати, а Сейшу почему-то заснуть не может. Его сердце отдает такую чечетку, что пора идти к врачу с подозрением на аритмию. Инуи кажется, что подушка все еще пахнет Коко. Наверное, ему просто кажется. Сейшу плачет пару часов и ненавидит свои воспоминания. В них Коко просыпается утром, а Инуи, так и не сомкнув глаз, смотрит на него уставшим взглядом. Коконой почему-то улыбается одной из своих хитрых улыбок и сообщает бесстыдно: «Спасибо, я наконец-то выспался». Инуи зло шепчет: «Ну так и вали отсюда, на всю кровать развалился!», но Хаджиме обнимает его за плечи. Ну почему, почему? Инуи, успокоившись, чувствует, как его глаза словно распухают от плача. Давно такого не было. Он глядит в потолок, видя, как трещины на нем формируют какой-то причудливый узор. Наступает сорок третий день. Только на сто тридцать третий день он вдруг понимает, что считает дни. И решает, что он просто придурок. Прожитые дни приобретают другие очертания. По бокам они блекнут, а местами на них появляются темные кляксы, но воспоминания о прикосновениях Коко ярче любой палитры художника. Ладно, плевать. Плевать, думает Инуи. Мне знакомо это чувство, жить воспоминаниями о человеке, думает Сейшу, касаясь своего ожога, стоя возле зеркала. Все пройдет когда-то. Он заставляет себя забыть количество посчитанных дней, и они просто смешиваются в одну кашу. В черно-белое месиво, в котором он утопает, хотя должен быть обыкновенным подростком, который радуется, что уроки закончились, можно пойти и пиздиться с кем-нибудь на заброшенной стройке. Чем там еще занимаются подростки? Коко не встречается ему в переулках и на оживленных улицах, может, переехал или сдох где-нибудь в канаве, черт с ним, думает Инуи. В какой-то момент воспоминания приобретают теплый оттенок и пахнут как сухой августовский ветер. Они зернистые, приглушенные, но такие до боли теплые. Инуи понимает значение слова «ностальгия», когда память о днях, проведенных с Коко, отдает той самой светлой грустью, о которой все говорят. Это и называется принятие? Инуи задает себе этот вопрос, усмехается и оставляет его без ответа. Но воспоминания о его улыбке и прикосновениях до сих пор такие яркие и болезненные, что впору теперь назвать себя «хронически больным». Всем привет, меня зовут Инуи Сейшу, и я хронически болен. Чем? Воспоминаниями, потерями, невысказанными словами, я болен, кажется, и пиздецки влюблен. Сейшу понимает: он влюблен настолько, что помнит, как пахнут волосы Коко, каково ощущение от его прикосновений, он помнит форму его ногтей, расположение родинок. Он помнит это все до мелочей и, кажется, не хочет забывать. Когда приходит зима, Инуи решает, что он сдался. Сейшу долго раздумывает об убежище: наверное, крысы растащили всю лапшу или кто-то нашел его и занял их с Коко место, обжитое за годы. В школе начинаются зимние каникулы, и он выходит на улицу с последнего урока и глядит вверх: на нос и щеки оседают снежинки, становящиеся капельками влаги. Он понимает, что пора навестить их убежище, забрать кое-какие журналы и, может быть, посидеть там немного, в тишине. Он знает дорогу как пять пальцев и мог бы дойти туда с закрытыми глазами. Заходя во внутрь, Инуи уже чувствует знакомый запах затхлости. — Привет, я ждал тебя, — разносится в тишине и отдается эхом по всему пространству бывшего магазина мотоциклов. Сердце Инуи пропускает удар, и он будто рефлекторно пятится назад, подальше от опасности. Спустя несколько секунд он осознает, что это голос Коко. Коко поднимается с пола рывком и движется в сторону Инуи, а тот выдыхает в попытке успокоить себя. Успокоить дрожь своего тела и мысли, которые смешались в его голове. Я рад! Я не рад. Я хочу тебе высказать все. Пошел ты нахуй, Коко, пошел ты нахуй. Инуи выдыхает и наконец перестает играть в "молчанку". — Зачем ты меня ждал? Дело какое-то есть? — Нет, — улыбаясь, выдает Коко и останавливается в нескольких сантиметрах от Инуи. В полутьме, где источником остаются только полоски света из улицы за прикрытыми картоном витринами, недостаточно хорошо видно, как он изменился. Но голос его такой же. — Просто хотел повидаться. Повидаться? — Наши пути разошлись, Коко, и мы друг другу сказали, что это правильное решение. Поблагодарили за все, так что давай разойдемся, — пытается он заглянуть ему в глаза безучастно. Коко видит этот, казалось бы, безразличный взгляд. Но глаза Инуи искрятся, они влажные и выдают его. Если прикоснуться к его груди, то можно услышать четкий звук бешенного биения сердца. Инуи вдруг срывается с места, собираясь уйти, больше не приходить и не ждать от него ответа на его закономерный вопрос. Коко подрывается также по инерции и... Он готов. Он готов догнать его мальчика и сделать все что угодно, чтобы его остановить. Инуи убегает из убежища и скрывается среди улочек района, что петляют и петляют, честно прикрывая его собой от погони Коко, который сдаваться не собирается. И Инуи убегает и вот-вот хочет запрыгнуть на ближайшей остановке в первый попавшийся автобус, чтобы посмотреть на него в последний раз и закончить этот цирк, который устроил Коко. Но вовремя не сообразив, оказывается на открытой местности, что заснежена, а вдали только речка и набережная, черт ее подери, на которой вообще не скрыться.  — Инуи! — слышится близко к нему, и Сейшу, матерясь трехэтажным матом, поворачивается резко в сторону звука. Коко останавливается в десятке метров от него. У Коконоя растрепались и распушились его черные волосы, которые он вечно зачесывает набок. Темное строгое пальто Хаджиме распахнуто, а сам он часто дышит, выпуская облачка пара в этот холодный зимний день. — Что тебе надо от меня? — зло выдает Инуи, сам удивляясь своему голосу, и наклоняясь, в еще теплых руках быстро формирует снежок, тут же отправляя его в сторону Коко и пачкая его пальто снегом. — Тебя не было целый год, и ты сейчас просто заявляешь мне, что хотел повидаться? Он кидает новый снежок, но Коко ловко уворачивается, и комок плюхается, так и не попав в его хитрую рожу. — Так и не прощался бы! Решай уже давай, мы видимся или я тебя забываю, — снова снежок, и попадает прямо Коко в грудь, так что одежда под пальто становится мокрой. Хаджиме быстрым шагом пробирается через неутрамбованный свежий снег, приближаясь к Инупи и сваливая его с ног. Они падают на мягкий снежный ковер, и Сейшу оказывается снизу. Коко нависает сверху, и он так непривычно серьезен, что не увидеть ни улыбки, ни хитрых глаз его с лисим прищуром. — Просто я скучал, — говорит Коко на выдохе, выпуская теплый пар, и весь искрится в этот снежный день, переливаются его глаза и влажные губы, его лицо так близко, так непозволительно близко, что впору было бы сдаться. — Я тоже, — на выдохе сообщает Инуи, и ему хочется заикнуться, что он считал дни, но он не смеет казаться слабым, помешанным, сумасшедшим. Инупи не может придумать слов, как бы ему оскорбить Коко, чтобы выпустить пар, так что просто молчит. Затем тянет руки навстречу Хаджиме, обвивая его шею. Они лежат как два идиота, припорошенные снегом, в обнимку. Коко падает на бок и оказывается лицом к лицу Инупи. Слышится дыхание, которое они пытаются восстановить после бега. Лицо Сейшу румяное, и это отчетливо видно на его бледной коже. Но, знаете, во всем этом виновата зима и быстрый бег. — Завтра все будет по-другому, — полушепотом произносит Коко. И Инуи ничего не остается как услышать его и поверить. Он знает лишь то, что они друг для друга, если не вся жизнь, то, конечно, большая и неотъемлемая ее часть. Вот почему Инуи все это время чувствовал, словно от него оторвали кусок или оставили пазл несобранным, он чувствовал себя настолько дерьмово и неполноценно без него, что становилось тошно. Зависим ли Инупи от присутствия Коко в его жизни? Ответив «да», он точно будет прав. Они некоторое время лежат, и Коко греет его руки, похолодевшие от ледяного снега. А затем помогает ему встать. Пора идти домой и отогреваться чаем.