ешь мою любовь.

Иногда я думаю о тебе. Риндо пытался найти этому рациональное объяснение. Упорядочить в своей голове, все понять. Сказать самому себе: «Ты запутался, а теперь распутался, и ты отпустишь это. Отпустишь его и все происходящее с тобой в последнее время». Это просто помешательство. И оно испарится, как только Хайтани распутает этот сложный клубок непонятных, незнакомых ему чувств, абсолютно удивительных и, пожалуй, пугающих ощущений, но таких до одури приятных, таких новых. Риндо правда думал, что справится, что придет к какому-то завершению, найдет выход. Но когда размышлял о нем, запутывался еще больше. Как ни погляди, а Риндо и правда спятил. Рану он не мог сказать. Сформулировать это во что-то приемлемое не получалось, и пусть он брату доверял во всем, у Риндо ничего не выходило, как только думал о том, чтобы посвятить его в свою душевную путаницу, сразу ком в горле вставал. Надо же. Когда Риндо закрывал глаза, он непременно думал о нем. Он понял тогда, что такое подростковая любовь. Что такое быть влюбленным в первый раз. И изнывать. Это правда страшно, страшно так, что мысли поглощает целиком и полностью он. Риндо даже пытался выцепить в потоке своих размышлений о нем какие-то его негативные стороны, дабы приумножить и демонизировать. Но как ни посмотри, Хайтани не достоин даже стоять рядом с ним, потому что его образ складывался по кусочкам и формировал образ совершенно прекрасного создания, образ солнца, образ истинного очарования. Этот восхитительный лик складывался в мелких деталях, которые Риндо пытался отпечатать в своей памяти. Он занимался делом поистине несвойственным ему и даже боялся себе в этом признаться, но… следил. Точнее не так, пытался оказаться в местах, в которых Соя мог возникнуть наверняка — магазины продуктов, книг и журналов, кафе. Все свободное время Соя проводил со своим старшим братом, и они увлеченно болтали и, должно быть, не замечали его присутствие, по крайней мере Риндо на это надеялся. Нахоя всегда его смешил своими тупыми шутками (ну правда), но Риндо был ему благодарен, потому что он мог услышать смех Злюки, который ему не довелось еще услышать ни разу. Вот бы самому его позабавить, вот бы расположить к себе. Риндо делал вид, что читает мангу, уткнувшись в случайную книжку с картинками — даже не заметил, что на обложке сёдзе, и выглядит это слегка забавно — и наблюдал исподтишка. А Нахоя, бывает, пошутит как-нибудь пошленько, и Соя зальется такой краской, таким очаровательным румянцем, что Риндо забывал в тот момент о своей конспирации и смотрел на него в упор. Но затем, поняв, что вот-вот он заметит на себе его взгляд, вновь утыкался в мангу и отходил подальше, а Соя шипел брату зло: «Ты бы еще громче сказал… Боже, Нахоя, вдруг нас услышали!», а сам потом, не сдержавшись, все равно смеялся над этой шуткой. Злюка любил сладкое и часто баловал себя этим. Когда ходили в магазин с мамой и братом, часто подкидывал незаметно в корзину пончик или мороженое с жвачкой бабл-гам, а старшие в итоге не замечали. И Соя радовался. Надо же, как они с Нахоей отличались. Соя хоть и заботился о брате постоянно, иногда создавая впечатление такое, будто бы он самый старший в семье, который должен уследить за Улыбашкой, но в целом был тем еще ребенком. Как не погляди, настоящий ангел, только немного другой — если его разозлить, становится тем еще демоном. Это Риндо проверил на себе и повторять не хочет. В ту ночь он думал о нем, много думал. О том, какой он был незабываемый, яркий. О том, как он удивил своей силой и быстротой — поистине один из самый сильных людей, которых Риндо вообще встречал. Его личность была наполнена для Хайтани мраком. Приблизиться было невозможно. Хайтани, по правде говоря, боялся. Испугать боялся. Боялся стать объектом ненависти, и что тогда, что ему делать? Злюка полон противоречий. Его лицо, вечно серьезное и напряженное, на самом деле было некой маской, за которой скрывалась такая доброта и забота о брате, о друзьях, о маме. Он был немного скован с новыми знакомыми, но брат часто выводил его на самые разные эмоции — Злюка и улыбался, и смеялся, и краснел как помидор. В драки почти не влезал и только постоянно защищал брата и прикрывал его спину. А в целом был дружелюбен. Риндо бережно собирал по кусочкам представление о нем и совершенно точно был уверен, что влюбился. Близко подойти не получалось. Никак. Соя был как недоступный образ чего-то прекрасного, как скульптура, которую ни потрогаешь, ни приблизишься к ней, стоишь только за красной лентой и смотришься издалека. Он и боялся, и хотел его потрогать, приблизиться хоть на миллиметр. Соя был чудным. Чудным мальчиком, чудесным человеком. Риндо принес ему в больницу апельсины, принес да так и не смог их вручить сам, остался просто сидеть под окном его палаты и долго-долго смотрел в одну точку в попытках преодолеть себя. А когда заставил дойти до палаты, остолбенел — не смог открыть дверь. Все просто, достаточно сказать: «Я тут тебе апельсинов принес. Ну, я пошел», а не получается. Сердце с ума сходит, и ноги деревянные. Риндо был в постоянном смятении. Но однажды случилось то, что он и вообразить себе не мог. Хайтани сам себе был противен в своем желании видеть его каждый божий день. От этого ему становилось и плохо, и хорошо одновременно. Стоял, делал вид, что увлеченно выбирает зубную пасту, но, как оказалось, он просто глупец. Просто придурок. — Ой, какие люди! — послышался голос Улыбашки. — Странно видеть, как один из Хайтани буднично выбирает зубную пасту. Риндо сдержался, чтобы не зашипеть ему: «Помолчи!» Привлекать внимание Сои очень уж не хотелось. — А в чем, собственно, проблема? Стою и выбираю, тебе-то что? — Вы, Хайтани, вечно такие недосягаемые, как будто не люди совсем, — Нахоя улыбнулся. Только вот необычно, по-другому как-то. Риндо стало не по себе. — Знаешь, я тут заметил… часто ты бываешь в этом магазине. Черт. Блять. Риндо постарался сохранить обыкновенное выражение лица и тактично промолчать, мол, меня вообще не колышет, что ты там говоришь и в чем меня подозреваешь. — Живешь рядом? Ну давай, скажи же что-нибудь, Риндо. — Да какая разница тебе? Что ты доебался? Друг у меня тут живет. — А зубную пасту ему выбираешь? А где друг? Приставучий старший брат. Нахоя улыбнулся еще шире и хитрее. — Ты создавал впечатление смышлёного парня, но жестко проебался. Благо, что Соя тот еще дурашка и не замечает ничего, но я-то все замечаю. А теперь слушай внимательно, ладно? Даю тебе объясниться с ним, и чтобы домой он пришел в отличном настроении, в противном случае уже буду разбираться я, — с этими словами Улыбашка похлопал своей сильной ручищей Риндо по спине. Да уж, холодок от него по коже, с Раном они бы точно сошлись. — Соя, ты чего там застрял? Иди сюда! Злюка прибежал с корзинкой продуктов откуда-то из стеллажа с бакалеей и тут же застыл, когда оказался рядом с Риндо. У Хайтани, в свою очередь, сердце разошлось ни на шутку, он даже первые несколько секунд сказать ничего не мог, но потом собрался с мыслями: — Привет, не ожидал тебя тут увидеть. — Да, очень неожиданно! — Улыбашка вновь похлопал его по плечу. — Соя, я пойду маму с работы встречу, а тебя оставляю на Риндо, ты же не против? Злюка залился такой краской и так остолбенел, что это смущение передалось на Риндо, и теперь он чувствовал жар на щеках. Как же хочется облить себя ведром ледяной воды и наконец начать нормально соображать, подумал он. Однако, брат Сое достался классный. С Раном они бы точно сошлись. Риндо немного поколебался, но потом решил, что это его шанс: либо он располагает его к себе, либо в тот же день прекращает думать о нем. Перестать думать о такой очаровашке, прочно засевшем в его голову, было бы затруднительно, но… но он бы не простил себе струсить. Вечер догорал весенним закатом, теплым ветром и запахом весны: сырая земля, проклевывающаяся молодая трава, почки деревьев, они пахнут чем-то неуловимо детским и трепетным. И Риндо бок о бок идет с Соей по дороге, и фонари светят будто бы для них. — Ты, наверное, не в восторге, что брат тебя оставил тут, со мной? — Вовсе нет, — Соя опустил глаза в пол, и Риндо не мог видеть его реакции. — Даже рад. Хотел с тобой… познакомиться. Поближе. Чуть-чуть. Познакомиться? Поближе? Чуть-чуть? Как же это понимать? Сердце у Риндо пробивало грудную клетку, а во рту пересохло, и он пожалел, что не взял пять литров воды с собой. — Понимаешь, я бы тоже хотел познакомиться с тобой поближе. Но хочется начать знакомство без секретов. Я заинтересован в тебе, и бывало, порой специально хотел встретиться с тобой. Но не мог. — Я знаю, — сказал Соя. — Я увидел, как ты под моим окном сидел с апельсинами. Почему не пришел? Я ждал. — Прости. Не смог себя заставить, но я очень хотел. Ты не боишься меня? — Сейчас мне… не так страшно. — Я бы хотел, чтобы не было страшно совсем. У Сои совершенно очаровательные мягкие волосы и, если находиться рядом с ним вблизи, их хочется потрогать еще сильнее. Они пахнут шампунем со вкусом жвачки бабл-гам — в голову полезли дурацкие мысли, что Злюка моется детским шампунем с человеком-пауком, а Нахоя постоянно подтрунивает над ним из-за этого. Шея тонкая и глаза такие большие, выразительные, и Соя на самом деле очень эмоциональный — удивляется совершенно причудливо, хлопая густыми ресницами, или смущается, опустив голову вниз, будто бы стесняясь своего румянца, а порой закрывает лицо руками. Морщит нос смешно, если ему что-то не нравится. Риндо хотел докопаться до правды, узнать его настолько близко, чтобы стать кем-то большим. Дорога до дома Кавата такая короткая, и Риндо попросил Сою обойти его дом вокруг, чтобы побыть с ним побольше. Но этот путь оказывается еще более коротким. — А я могу узнать твой номер телефона? — Да! — выпалил Злюка, а потом попытался нашарить телефон в кармане. Риндо записал его номер. — Сейчас пришлю тебе СМС, запишешь мой, хорошо? На что ответом был робкий кивок. Риндо, недолго думая, решил отправить непростое СМС. Напечатал быстро и отправил с замирающим сердцем, в ту же секунду жалея о содеянном. На экране старенькой покоцанной раскладушки Злюки высветилось «Можно тебя поцеловать?» и дурацкий смущающийся смайлик. Боже, подумал Риндо, я точно спятил, у меня горячка. Соя поглядел удивленно в экран, а потом, будто бы придя в себя или же что-то в мыслях решив, убрал телефон в карман и поднял, наверное, впервые на Хайтани свой взгляд. А потом закрыл глаза, замерев в ожидании. И тут Риндо в голову пришло осознание: Соя никогда в жизни не целовался. И это его первый раз. Боже, боже, боже! Хорошо, что они не держатся за руки, потому что руки у Риндо позорно потеют. Соя, который замер с закрытыми глазами в ожидании, был самым лучшим воспоминанием Хайтани. Таким каким-то светлым, настолько прекрасным, что он прокручивал его в голове постоянно. Постоянно. Постоянно. Легкий поцелуй в губы. Риндо не стал углублять поцелуй, и, хотя ему не хватало, так жестко не хватало близости с ним, он был рад почувствовать его влажные пухлые губы. Этот поцелуй такой сладкий. Все остальное горькое. Все такое горькое. С запахом крови, привкусом железа. Потом они целовались бесчисленное множество раз, и Хайтани был чертовски рад впервые дотронуться до его голых чудных бедер своими руками и трогать, бесконечно трогать его мягкую кожу, ласкать его. Соя такой податливый, такой трепетный, и даже когда секс для него не в новинку становится, он трепещет, и это чувствуется по дрожанию ресниц его и худых коленок. Как же было классно до Сои дотрагиваться. Риндо помнил, как он тогда чувствовал себя чистым, освобожденным. Забывался. И руки даже чувствовались чистыми, притрагивались они к самому сокровенному — к нежной коже такого милого ему Сои. Риндо понял, что стоит над раковиной уже несколько минут, и его руки уже давно отмылись от крови и стали ошпаренными, распухшими. Но под ногтями запеклась кровь, и он принялся с усердием ее вычищать. Это даже неудивительно, он снова окунулся в воспоминания о нем, и так происходит не впервые. Риндо знал, что пошел по плохой дороге, но вполне ему знакомой. Он будто бы родился, чтобы стать ублюдком и вычищать запёкшуюся кровь из-под ногтей. Эти руки не были достойны даже на секунду притронуться к Сое. Но иногда он все же о нем думал. И погружался в то самое время, когда чувствовал себя чистым, а Соя был его миром.