Простуда

Он слышал признание Арамиса - конечно слышал, может, не сразу поверил, что оно действительно звучит наяву, а не только фантазией в его голове, но отреагировать возможности у него не было: де Бувье с его наемником атаковали, всё стремясь проткнуть ему клинками шею и грудь. Недавняя рана снова кричала болью, жаром сжигала плечо, и Атос стискивал зубы, поднимая больную руку, делая безнадежный блок, который плохо сдерживал удар… Но вот – как много решают случайности! – проклятый немец наступил на обломок ими же сломанного меча и, зацепившись каблуком, покатился на нем – ногой вперед, спиною падая на пол. Его слуга тут же подставил руку, стараясь удержать своего хозяина от падения. Счастливая случайность для Атоса, катастрофа для его врагов. Это был единственный шанс, и Атос – воспользовался им. Он выхватил из ослабевшего от минутной растерянности захвата долговязого наемника шпагу и, не мешкая ни секунды, глубоко проткнул ею же сильные мышцы живота и внутренности ее недавнего хозяина и тут же одним движением вытянул лезвие из пораженной плоти. Наемник тут же выпустил плечо де Бувье, схватился за свою кровоточащую рану, сделал нетвердый шаг к Атосу и… осел на пол. Кровь окрасила его пальцы и руки, просочилась сквозь них и потекла на одежду, на пол... В эту же секунду Атос услышал пронзительный крик Арамиса – короткий и негромкий, но сердце его тот час же пронзило вселенским ужасом. Охваченный этим чувством, он потерял бдительность и повернул голову в сторону крика – спины наемников загораживали ему обзор. В следующее мгновение он увидел, как Арамис упал на одно колено, и один из врагов занес над ним удар… Атос услышал свист пронзающего воздух лезвия рапиры и вовремя уклонился – выработанная многолетним опытом чуйка сработала машинально, без его ведома – согласуясь с инстинктом самосохранения. Атос повернулся снова корпусом к врагу – мгновенно возвращаясь к бою, сосредотачиваясь на своем враге - он был обязан выйти из этой схватки, чтобы помочь Арамису. Теперь его положение уже не было проигрышным: один на один, у обоих равноценное оружие. Единственное, что играло против него и Арамиса – время... Де Бувье не делал уверенного вида, самообладание в бою не было среди его достоинств. Серые глаза его горели злобой, рот кривился в гримасе отвращения. - Оба умрете, - прошипел немец, поднимая грозящий клинок, - твоя шлюха уже все равно что мертва. Что-то большее чем гнев и ненависть – все чувства, что вызывал в нем де Бувье и ответ благородного сердца на оскорбление его возлюбленного - все сразу всколыхнулось в Атосе, и, не отвечая, он бросился на врага, в своем забвении разума упуская намерение причинить де Бувье как можно больше боли и физических мучений - за все, что произошло…