Простуда

Арамис не проснулся - очнулся – так резко произошло пробуждение, виной которому было столкновение головы спящего с жесткой стенкой кареты – с той стороны, с которой располагаются в карете дверцы. Он удивленно распахнул голубые глаза, осмотрелся и не понял, где находится, и это его слегка встревожило. Карета не останавливалась, все дрожала и подпрыгивала на неровностях дороги – соответственно, и Арамис вместе с ней повторял все эти мелкие скачки – полусидя и не прилагая усилий. Кроме того, он обнаружил, что завернут сразу в два пледа – как будто для того, чтобы смягчить ему дорогу и дать отоспаться. Арамис бы улыбнулся, умиленный заботой, если бы не боль, которая тут же пронзила его бедро, едва он попытался подобрать ноги. Вспомнив про рану, он раскрылся, увидел, что даже одет в кюлоты – пусть и в перепачканные кровью - особенно там, где под тканью явно выступала перевязка, но все же одет. Арамис расстегнул, спустил кюлоты и увидел, что полоски светлой ткани, которые некогда, вероятно, составляли полотно чьей-то сорочки, и оборачивающие теперь его бедро в месте прокола несколькими турами, насквозь пропитаны кровью, и кровь по-прежнему сочилась из-под повязки. Нужно было перемотать заново, пока он не потерял слишком много этой драгоценной жидкости. Он сел, стискивая от боли зубы, и несколько раз сильно ударил в стену кареты кулаком. - Атос! – позвал он, ни на секунду не сомневаясь, что лошадьми управлял упомянутый мушкетер, но тот будто не слышал. - Атос! - позвал Арамис снова и еще раз повторил свой зов, уже громче - начиная беспокоиться. Еще раз - уже раскрытой ладонью, ударил по стенке, вызывая глухой, но более обширный звук. Потом, вздрогнув, обвел глазами салон и понял, что то была карета де Бувье. «Он мертв» - попробовал успокоить себя Арамис, но вспомнил, что не видел мертвого тела их врага, как и не видел, как Атос наносит ему смертельный удар… «Нет…», - про себя произнес Арамис, глядя перед собой, погруженный в свои пугающие подозрения. Что случилось после того, как он потерял сознание? Мог ли де Бувье все еще оставаться жив?.. Затаиться вне поле зрения Арамиса и в тот момент, когда Атос, отвлекшись на раненного друга, потерял бдительность… Нет, Атос, конечно же жив, он не мог так погибнуть... «Нет!» повторил Арамис еще раз, уже испуганный «Нет!». Для чего он де Бувье? Де Бувье, разумеется, убил был бы Арамиса тотчас же, окажись тот в таком безвольном состоянии – для чего бы немцу оставлять его в живых? Для того только, чтобы отомстить? Как? Привязать где-нибудь в лесу, оставив на съедение хищникам, перед этим наделав в его теле больше кровавых ран? Или чтобы закопать его где-нибудь заживо? Но для чего тогда так тщательно (хоть и неумело) забирать повязкой его рану? Арамис снова вздрогнул – догадка осенила его: что если де Бувье решил сделать его узником в подвалах своего замка? Для этого ему нужно было бы сохранить ему жизнь - полумертвый Арамис был бы неинтересной и слишком легкой жертвой. А он бы запер его, лишил бы его воды, еды, заставил бы гнить со своей раной во влажном подвале, который узник делил бы с крысами... Нет, де Бувье не ограничится только лишь этим. Он будет приходить истязать его - в любое время дня или ночи – чтобы, в итоге, сломать, лишив воли и надежды на спасение. И будет делать с Арамисом все, что заблагорассудится его непроглядной коварной злобной душе - калечить, измываться, насиловать... Карета стала замедляться и в какой-то момент, наконец, прервала свой ход. Арамис испуганно обшарил свои карманы – де Бувье отнял у него и кинжал, теперь он никак не мог защитить свою жизнь. Сжав зубы, мушкетер опустил сначала здоровую ногу на пол кареты, затем, обхватив раненое и окровавленное бедро руками, опустил и вторую, наклонился вперед, чтобы иметь возможность атаковать первым, приподнял плечи, ожидая, когда враг откроет дверцу, явит Арамису себя и поведает со злой усмешкой свои планы… Дверца действительно распахнулась – но за ней оказался не де Бувье, а Атос. Лицо его было бледным и обеспокоенным. Увидев, что Арамис, скинув с себя плед, почти без поддержки сидит на обитом сидении, Атос улыбнулся, выражая всем своим несчастным видом облегчение.