Парное самоубийство или попытка Дадзая номер бесконечность

Бесчувственность. Холодность. Неправильность и абсурд произошедшего плескались во взгляде Дадзая, отражая блики багрового вина в его бокале, залитом вечерним светом с улиц. Открытое окно, свежий воздух, бессонница. И Чуя на другом конце Йокогамы, так не дождавшийся его прихода. /Дадзай-сан, признайтесь, вы ведь знаете, что вы психопат. Какие бы прекрасные эмоции вы ни испытывали, все они будут казаться вам ложью спустя немного времени. И любовь в том числе. Вы не способны чувствовать. Ты болен, Дадзай./ Край посеревшего бинта упал на подоконник. Всё верно говорил покойный сукин сын. Дадзай усмехнулся, как усмехается самоуверенный шахматист, в который раз другим путём пришедший к одному и тому же мату в сухом остатке. Словно зажжённая спичка, фейерверк, бенгальский огонь, мимолётная искра - вот, что испытывал Дадзай к Чуе много лет подряд. Но, как и все взрывчатки, большие и малые, эти ощущения созданы лишь на краткий миг. До скрежета зубов хотелось бы испытать эти чувства вновь, трепет в груди и жжение на кончиках пальцев от напряжённого сердцебиения и волнения за Накахару. Но нет. Приходилось отдалять и отдаляться, чтобы порох накопился, и воспламенился вновь в нужное время. И так по новой. И так много лет. Накахара не такой, как Осаму. Он изранен, но не искалечен в самую глубь. У Дадзая всё куда хуже, в отличие от рыжей фурии. "Любовь" Дадзая станет погибелью для Чуи. Испытывать одно и то же у них явно не получится, уж кого-кого, а себя Осаму знал как облупленного. Жить, ничего не чувствуя, жить, следуя воспоминаниям о том, что чувства при определённых действиях когда-то были. Скрупулёзно отыгрывать эти действия снова и снова, но не получать никаких эмоций. Скучно и вовсе не благородно. В сравнении с Дадзаем, у которого понижена эмоциональная чувствительность, Чуя был совсем другим. В его взгляде читалась вовсе не непроглядная бездна, поглощающая любое чувство на своём пути. То было колебание от страха. Опаски вновь раниться из-за неведомой ласки. Худые длинные пальцы прошлись по тонким губам: минет Чуе, его стыдливое выражение лица. Ситуация заслуживает того, чтобы истолковать её неправильно. Или всё же правильно? Шатен хлебнул сладко-кислой жидкости с неприятным вкусом. Любовь? Слишком бесполезное умение для человека, полностью лишённого воли к жизни. Можно солгать Накахаре, у него получится. Но вот сможет ли Дадзай вынести последствия собственной лжи - большой вопрос. /Твоя жизнь - это не цель, а лишь средство, Дадзай. Средство быть счастливым. Прошу тебя, не забывай об этом. Стань тем, кто спасает жизни..../ -- Анго. Что мне делать? -- запрос на тот свет. -- Окно пошире открыть, засранец, -- послышалось по ту сторону стекла. В воздухе парил Накахара, закрывая собой вид на огни ночного города. Взгляд его выражал неудовольствие ситуацией и крайнюю вымотанность. -- Я блох в дом не пускаю, Чуя, -- рыжий выдал привычную раздражённую физиономию. -- Дад-ззаай, -- Накахара уже послал волну силы к этому блядскому стеклу, что уже красиво летело внутрь помещения. Суицидник отлетел к стене и с грохотом шлёпнулся о её бетон. Как бы невзначай по лицу, словно кулаком, пролетела бутылка вина. Приложила достаточно, чтобы щека активно начала распухать. Дадзай сплюнул: даже в рожу дать руками не может, зазнавшийся гном в жилетке. -- Чудно, прекрасная картина. Я бы сказал, шедевр на миллион долларов*. -- Я тебе уже говорил, что все рыжие недорослики отличаются скверным нравом, и разве я когда-нибудь ошибался? -- Дадзай приложил руку к увеличившейся в размере, онемевшей щеке. -- Разве что в выборе напарника несколько лет назад. -- Выкладывай, стратег из рыбной канцелярии**, -- Накахара хозяйски расположился в кресле Дадзая, игнорируя побитого шатена. Он вёл себя так, словно выполнил традиционное приветствие, и теперь можно было приступить к разговору. -- Я не понимаю, о чём ты. -- Я спрашиваю, каким афродизиаком ты меня тогда напоил и зачем. -- Магазин позорных шляп всё ещё работает? -- Ставлю на то, что твои мозговые шестерёнки активно перебирали причины того, почему между нами не может быть любви, какой ТЫ говнюк и как ты можешь меня ранить в итоге, -- последнее Чуя говорил с сигаретой во рту, параллельно доставая зажигалку. Осаму улёгся на усыпанный стеклом пол: -- Отстань, Чуя, я не в настроении разговаривать. Их разговор больше напоминал монолог каждого из них самим с собой. Сделав затяжку, Чуя подошёл к тушке на полу и со всей силы пнул Дадзая в живот. -- А ну не смей меня недооценивать, суицидник, я тебе не леди с тонкой психикой, чтобы ломаться от недоперепихона!