Тёмное солнце. Welcome to Dark Sun

— Лора? — удивленно произнес гость и остановился на пороге с таким видом, будто ошибся квартирами жены и любовницы. Благородные черты лица гостя вытянулись. Он оглянулся по сторонам, словно сличая по памяти видимое с задуманным и говоря себе: «да, я ехал именно сюда, но что за отвратительный сюрприз?» — Папа? — Леа тоже замерла, в изумлении хлопая ресницами. Она даже не сразу узнала в визитере отца. Потому что, во-первых, они давно не виделись, а во-вторых, она сто лет не видела его таким официальным. Кравец-старший всегда отличался завидным сочетанием отличной фигуры с утонченными манерами. Осанка как у танцора. Движения преисполненные достоинства. Казалось, он родился уже с короной на голове. Но при этом никогда не страдал снобизмом или нарциссизмом. Он просто знал, что он «король» и все вокруг тоже как-то это знали. Поэтому диссонанса не возникало. Никогда. До этой минуты. — Что ты-вы… — обретя дар речи, одновременно начали Леа и Отец, и так же синхронно замолчали, очень схоже сжали губы. Они не могли похвастаться близостью духовной, но здорово походили внешне. Лора только ростом пошла в мать, лицом — копия отец. Кравец-старший, в свою очередь, пробежал взглядом по стрижке дочери, одежде и вопрос отпал сам собой. Остался лишь ответ, прозвучавший как: — Это катастрофа. Леа пожала плечами. Она лично ничего катастрофического в своем нынешнем положении не видела. Отступив на полшага, вежливо спросила: — Зайдете? Мысленно она вообще улетела в приступ иронии: «Я так увлеклась видениями кровавых плащей, что позабыла о встрече с Кианой, но это не значит, что сама Киана так просто теперь отстанет. Она же сказала, что «примет меры». И вот — оперативно сработала. Молодец прямо!» Посомневавшись, отец все-таки решился на продолжение визита. Правда, его сомнения слегка удивили дочь. Если он пришел поговорить с ней, то к чему игры в неуверенность? Тем более что отец всегда производил впечатление человека не безрассудно решительного, а тщательно продумывающего каждый шаг. Если он сейчас здесь, то можно быть уверенной — это не спонтанное решение, а распланированный и проигранный мысленно в разных формах визит. Тем временем в зале сам собой вспыхнул в лампах огонь, запрограммированный зажигаться именно в это время суток. Это было эффектно. Свет яснее обозначил сумерки, подступающие от сада к озеру и террасе. В ответ на действия света вечер приобрел большую глубину, украсив ее только еще зарождающимися оттенками индиго. — Предложить вам что-нибудь выпить? — точно так же Леа спросила бы, будь они сейчас не здесь, а в ее квартирке. «Так что это не столько роль служанки, сколько просто хорошие манеры и закон гостеприимства» — мысленно зачем-то оправдалась перед собой. Взгляд скользнул по недоубранному со стола подносу, прикрытому салфеткой — Леа не успела отнести его в кухню, так как гость пришел слишком быстро. На столе осталась только начатая бутылка вина и батарея, похожих на мыльные пузыри, бокалов. Еще Сола вскользь упомянула бар в стене… — Не откажусь от бокала вина, — ответил Отец, садясь в кресло. — У Марии лучшая в Городе коллекция и отличный вкус. Это общеизвестный факт. Поэтому доверюсь ее выбору на этот вечер. Отвечая, он смотрел сквозь дочь, будто Леа действительно была только обслуживающим персоналом, а он важным гостем, занятым своими мыслями. И даже получив желаемое, отец не торопился перейти к разговору, ради которого пришел. Наоборот — он не торопясь продегустировал вино и погрузился в молчаливое раздумье. А когда Леа села в кресло рядом, удивленно моргнул. — Ты что-то хотела? — спросил Отец с плохо скрываемой досадой, отрываясь от своих дум. Он не договорил «разве тебе не нужно заняться работой?», но эта фраза явно читалась в его тоне. — Я нет, — ответила Леа с неприятным удивлением в голосе. — Но вы как-то странно появились, — она тоже не договорила, в надежде на понимание. И отец понял. Даже слегка смутился. — Лорушка-лапушка, — вспомнил он, как звал дочку в детстве, когда она действительно была милой лапушкой. Тогда это было просто милое обращение. Позже стало синонимом слову «извини». — Я не знал, что ты здесь. Очевидно, это так. Мой визит к Марии сугубо деловой, не имеет к тебе никакого отношения. Иными словами, увидев дочь здесь, Отец удивился и… отмахнулся от этого факта, как от досадного недоразумения. Не за тем он пришел в этот дом, чтобы сочувствовать дочери. Дело гораздо более важное привело Отца сюда в вечерний час. — Ясно! — подскочила Леа, хотя ничего ей не было ясно. Выставив руки вперед, словно пытаясь остановить ветер, затараторила. — Без комментариев. Без вопросов. После всего, что я сегодня пережила, всех этих странностей, встреч и тому подобного, я очень сомневалась, что теперь хоть что-нибудь сможет меня удивить. Однако это оказалось не столько сложно, сколько неприятно. — Лора, — сидя в кресле с бокалом вина, Отец устало посмотрел на дочь. — Я бы прилетел, непременно, если бы хоть кто-то потрудился поделиться со мной неприятностями. Но вы с Виктором очень гордые и сами намерены все решать. Ты ведь так и не ответила, когда я попытался объяснить вам слабые стороны той идеи. Помнишь? Затем тишина, и вот я вижу тебя без волос в униформе служанки, да еще где? — он выразительным взглядом обвел зал, видимо, намекая на хозяйку дома. — Что же я должен сделать по-твоему? Наверное, сначала как-то это принять и осознать? Что и пытаюсь сейчас. — Той идеи? — звонко переспросила Леа. — Вы сказали, что самое слабое в ней — это участие Виктора. Но это была его идея! Ее голос звенел тем громче, чем яснее Леа осознавала правоту Отца и сильнее противилась признанию. — Значит, ты до сих пор сомневаешься в правильности моей оценки? — усмехнулся Отец. — В таком случае ты не сильная его сторона, как изначально я предположил, а сильно глупая. — Ну, конечно! — вспыхнула Леа. — На какую еще я могла бы рассчитывать оценку от вас с мамой, кроме «тупица»? Ведь это мое решение, а не ваше указание, как нам жить. Значит, оно заведомо ложно! Кстати, я сегодня видела Киану. Поэтому и подумала, что ваш визит как-то связан со мной. Ее тоже очень воодушевило мое положение. Она даже пообещала рассказать о нем всему Синга-Сити и как можно быстрее. — Ты подхватила болезнь своей склочной матери? Ее словесный понос, которым она поливает всех без умолку, — отец некрасиво скривил губы и передернул плечами, как сделал бы очень брезгливый человек при виде таракана. — Я не видел Киану больше недели. С тобой мы тоже последний раз общались в день твоей помолвки, если ты помнишь такую мелочь, а потом вы с Виктором замолчали. И вот теперь я вижу тебя здесь. Как, по-твоему, я должен себя чувствовать?! — Отвратительно! — резко ответила Леа накатившей волне обид, смешавшейся с пониманием, насколько ужасно должно быть Отцу встретить ее здесь. Неудивительно, что он даже заходить не хотел. — Ты всегда была умной и независимой, — тем временем сказал Отец. — Моей гордостью. Но оставим теперь оценки и просто скажи в двух словах, что случилось? Подозреваю, что дело в кредитах Виктора. — Да! — быстро ответила Леа. — Мы поэтому хотели только сами во всем разобраться. Ведь вы с мамой… — На какой срок? — перебил Отец. Сола может вернуться в любое время. Тогда диалог вряд ли станет возможен и уж точно будет крайне неудобен. — Для меня всего два года, — ответила Леа с искусственными нотами гордости. — И никаких дальних колоний. Она говорила так, будто выиграла в лотерею. Молчание Отца в ответ стало красноречивее любых слов, а едва мелькнувшая горькая усмешка подтвердила уже прозвучавшую сегодня оценку «сильно глупо». И удивительно — ведь Леа знала, что именно так думает Отец и скажет или даст понять любым другим способом, но почему, даже зная его мнение, она бесится теперь от подтверждения? Почему ей хочется в голос оспорить то, в чем она и так была полностью уверена? Сомневаясь, поставить ли знак вопроса или утверждения в словах: «хотите сказать, что я дура?», Леа смотрела на Отца с неприкрытой обидой и почти ненавистью. Она обвиняла его в своем положении — в том, что она здесь служанка, в промахах Виктора и еще в сотне ошибок, за которые получала вот такие усмешки вскользь. Но не успела ответить. — Я поговорю о тебе с Марией, — сказал Отец. Он, наконец, пригубил вино и смотрел теперь куда-то на озеро. Тем самым давая понять, что все жертвы Леа и ее решения на самом деле лишь детская глупость. Они ничего не стоят. Он все исправит. — Ни за что, — прошептала Леа. — Не вздумайте… С улицы, со стороны сада послышался голос Солы. Непонятно было, с кем она разговаривает, но голос ее приближался. — Не вздумайте. Это мое дело и моя жизнь, — тихо и твердо договорила Леа. Она еще подождала ответа. Отец это понял, но не подал вида. Он сидел в кресле, потягивая вино и любуясь фантастически прекрасным видом. Он тоже принял решение, которое авторитетно перекрывало все глупые предупреждения неумной деточки. Вновь чувствуя себя мотыльком, на этот раз попавшим в паутину, Леа схватила со стола неубранный поднос и бросилась с ним в кухню. В какой-то степени это стало спасением, чтобы не бросить поднос на пол или лучше — спрыгнуть с ним с крыши. Самые невыносимые люди на свете — родители, уверенные в твоей беспомощности и своей миссии непременно тебя спасти, даже если ты этого не хочешь.

***

Сбежав в кухню после разговора с Отцом, не чувствуя пола под ногами и тяжести в руках, Леа не помнила, как автоматически загрузила посуду в машину для мойки и включила ее. Как ходила потом по периметру кухни, словно запертый в клетку зверь. Мысленно споря с собой, Отцом и кошмаром сложившейся ситуации, Леа на время вообще выпала из реальности, в которую ее вернули странные звуки. Волны космической музыки, иначе их сложно назвать, рождали ритм или рождались от ритма и заполняли пространство объемом. Леа остановилась, прислушалась. Звуки отвлекли ее от обид и стыда. Она не могла представить, какой музыкальный инструмент мог бы их производить. К тому же вспомнила, что, наверное, должна вернуться в зал. Только страшно было это сделать. Поэтому, подкравшись на цыпочках, Леа, как маленькая девочка, выглянула из-за угла и замерла в удивлении. Развернувшаяся картина была по меньшей мере необычна. На ковре, посредине гостиной сидела Лали. Сейчас она была одета в изумрудно-зеленое платье, красиво открывающее руки и плечи. Волосы заплетены в две косы. Уши украшали длинные серьги с изумрудом. Глаза подведены сурьмой и затуманены музыкой. Напротив Лали, скрестив босые ноги, сидел молодой человек, показавшийся Леа смутно знакомым (длинноногий, худощавый, в тривиальных джинсах и темно-зеленой футболке), держал у себя на коленях нечто, похожее на две сковороды вок, которые зачем-то лишили ручек и приварили зевом друг к другу. Получалась как бы круглая металлическая подушка. По кругу на ней располагались округлые же вмятины. И именно оно издавало тот самый космический звук. Ладонями и пальцами парень легко касался инструмента — рождалась музыка. Даже странно, как она могла быть результатом хаотичных, на первый взгляд, движений. Но факт невозможно оспорить — зал был наполнен задумчивыми, волшебными пассажами. Склоняя голову над инструментом, отчего слишком длинная, слегка вьющаяся челка падала на глаза, парень играл исключительно для Лали. Это было понятно по тому, как слегка искоса он поглядывает на девушку и каждый раз прячет взгляд, будто боится ответного внимания. Лали же глядела куда-то перед собой, в пространство, недоступное никому, кроме нее. Позванивая браслетами в такт и в тон звучанию, она подпевала на незнакомом Леа языке. Все вместе сочеталось в гипнотически красивое полотно. «Адепты тайной секты творят священный гимн» — подумалось Леа. Магия звуковых волн расходилась невидимыми кругами, становилась вечером и временем, вращала вселенную. Леа даже показалось на миг, что она видит эти волны, а если приблизится, то сможет коснуться. С трудом Леа оторвала взгляд от движений рук. Магнетизм необычных движений нехотя отпустил, но осталась музыка. Закрыв и открыв глаза, будто спала наяву, Леа перевела взгляд дальше. Сола, Отец и еще один человек, не узнать которого она не могла (а узнав, поверить в его присутствие здесь и сейчас), полукругом сидели в креслах вокруг небольшого столика. На столе стояла чаша с фруктами. Роберт Миллер — один из первых бессмертных, один из главных людей Синга-Сити. Он отвечал за всеобщую безопасность и, возможно, поэтому всегда носил военную форму, словно приросшую к его плотно сбитой фигуре. Тем сложнее Леа было сейчас поверить в реальность «персонажа с экрана». В то, что Роберт Миллер — тоже человек! И может, как любой смертный, запросто посидеть в хорошей компании за бокалом коньяка. Именно это невероятно! Потому что Роберт Миллер являлся одним из символов величия Синга-Сити, и если бы Леа была верующей, она бы сказала, что он бог, спустившийся на землю, чтобы самолично устраивать дела человеческие. Сейчас же этот бог, сменив военную форму на почти домашние пуловер и брюки, сидел в кресле, держал в руке бокал с янтарной жидкостью и задумчиво смотрел на игру Лали и Давида. Даже больше — он любовался этой парой, наслаждался происходящим. Иногда в такт покачивал бокалом, и тогда казалось, что он физически улавливает волны музыкального-эмоционального транса тех двоих. Узнав Миллера-старшего, Леа узнала и Давида. Сын великого человека был ее ровесником, и возможно, они даже учились бы где-нибудь вместе, не родись тот душевнобольным. Никто точно не знал, чем болен сын Роберта Миллера, но факт от этого не менялся. Внешне Давид чаще всего выглядел нормальным, пока не начинал «залипать» на кого- или что- нибудь. В такие минуты взрослый парень отвратительно походил на слюнявого двухлетку. А еще Давид не разговаривал — он мычал. Непонятно, нечленораздельно и часто это смотрелось жуткой бессмыслицей, будто мычали мысли, оставляя лицо и глаза пустыми. Тем удивительнее Давид выглядел сейчас. Не просто нормальным — он был похож на одухотворенного гением. Подобен танцорам-дервишам, что могут сутками кружиться в магическом танце. Каждое его движение было наполнено смыслом и наполняло им же происходящее. В лице светилась радость, в глазах мудрость. Во взгляде, обращенном к Лали — любовь и пронзительная печаль. Потрясенная увиденным, Леа задержала дыхание. Вспомнив о еще двух участниках вечера, нашла Солу и Отца. Как и Роберт, они расположились в креслах, пили вино. Слов их негромкой беседы Леа не могла разобрать. Но похоже, они говорили о ней. Потому что Отец хоть и смотрелся спокойным — это была лишь видимость, маска, прикрывающая далеко не самое радужное настроение. На самом деле Отец был зол и нервничал. Леа видела это, потому что с детства училась читать родителей по мельчайшим невербальным знакам и даже просто по ощущениям. «Но самое страшное, что Сола тоже сейчас видит Отца!» — вдруг с испугом поняла Леа. Её взгляд наконец-то решился коснуться хозяйки, а затем буквально влип, втянулся в нее. Сидя в свободной, расслабленной позе, Сола была центром происходящего и ясно это осознавала. Иногда она подносила к губам свой бокал. Ее губы уже были цвета вина, а огни, горящие в чашах, все ярче отражались в зелени глаз, будто искали в них вкрапления темного золота, чтобы растопить его досветла. Черты лица Солы с самого начала казались Леа немного странными. Широкий, но слегка раскосый, как у дикой кошки, разрез глаз. Щеточка ресниц — вряд ли была бы пределом мечтаний любой девушки, но на удивление гармонично смотрелась здесь. Короткие, глубокого черно-кофейного оттенка, ресницы красиво подчеркивали форму глаз. Росчерки бровей придавали выразительности эмоциям. Широкие скулы намекали на примесь азиатской крови, а своевольные губы на власть. Почему-то именно это слово приходило на ум Леа при взгляде на губы Солы, а за ним непременно тянулся шлейф неясного беспокойства. Оно досаждало и дергало. «Нельзя сказать, что я боюсь ее, — попыталась мысленно проанализировать Леа. — Скорее, ожидаю возможных неприятностей, потому что не знаю, чего ожидать. Это пройдет, как только достаточно все изучу здесь, включая саму Солу» Решив так, Леа перевела взгляд на Отца. Сола не смотрела на него в беседе, но она видела его до самой последней тайной мысли. Он был открытой и давно прочитанной книгой для нее — очень ясно поняла Леа. Ей стало невыносимо страшно за человека родного по крови. Даже сердце забилось быстрее и ладони стали влажными. Неужели Отец сам не понимает, что с ним играют? Оглянувшись по сторонам, будто в каждой тени, за каждым углом притаилось по убийце с ножом, Леа вернулась обратно и вздрогнула всем телом. К губам прилип неродившийся вскрик. Леа оказалась приколота к реальности взглядом Солы. Глядя прямо на Леа поверх теней вечера, она ее видела. Было непонятно — огни светильников так отражаются в глазах Солы или в них действительно светится расплавленное золото. Однако именно эта аллегория помогла Леа не поддаться режущей волне испуга, сдвинуться с места, когда та жестом велела подойти. Свет удержал не сбиться и не споткнуться, когда Леа шла через зал. Лали и Давид не обратили внимания на проследовавшую мимо них Леа. Отражаясь друг в друге, они творили музыку. Отец скрывал тревогу и какое-то свое важное дело. Леа это чувствовала благодаря опыту, помноженному на интуицию. Роберт Миллер слегка насторожился, как если бы перед лицом неожиданно возник комар, который может укусить, но можно и прибить его, если будет мешать. И на этом бы закончить, но Леа видела Солу и все вновь переворачивалось с ног на голову. Ломая пафос ситуации, Сола смотрела на Леа так, будто та шла в ее постель и сейчас прямо здесь они предадутся откровенным ласкам. — Леа, — негромкий голос обратился прямо к ней. Удивительно нашел самый прямой путь через посторонние звуки и кашу в голове, заставил невольно напрячься. Кожа Леа ощетинилась вставшими дыбом волосками. Перед глазами будто заново перегрузилась страница реальности, и Леа обновленным зрением увидела Солу, Отца и Миллера. Она будто только что проснулась, а все, что было до этой секунды — снилось! — Да? — Леа стояла теперь перед тройкой очень важных людей, загораживая игру Лали и Давида. Физически нелегко было выдержать такую стену не самого добродушного внимания. И все же Леа смогла. Правда, ее чуть не подкосили следующие слова: — Отец пришел забрать тебя домой. Просит уступить договор и согласен платить неустойку, — сказала Сола. — Оказывается, отец не знал о твоих неприятностях, иначе никогда не допустил бы подобного. Правильно? Она не повернула головы в сторону Отца, лишь бросила взгляд в том направлении. Леа же повернулась почти полностью, хотя ей лично никакого подтверждения в отеческой лжи не требовалось. Ведь они с матерью прекрасно знали обо всем заранее и просто хотели таким образом наказать дочь, доказать свою правоту, а после проявить доброту. Непонятно только, как они Киане собираются объяснять несостоявшийся фавор? — Однако, — продолжила Сола, — прежде чем решать в чью-либо пользу, я хочу узнать твое мнение. Ведь это твоя жизнь, а мы в ней лишь события. Она сегодня сказала, что Леа ее устраивает. А сейчас и вовсе заставляла выбрать самой собственное же будущее. «Очень условный выбор — больше походит на издевательство! — неожиданно разозлилась Леа. — Сродни вопросу, какой ты предпочтешь способ казни? Хочешь быть заживо похороненной или сваренной в молоке?» В ожидании ответа, отпив вина, Сола провела кончиком языка по нижней губе, чуть прикусила ее зубами и отпустила. Мимолетное, казалось бы, движение, тем не менее привело к сбою в системе Леа. Она смутилась… силясь понять в нахлынувшей пустоте — что за дело ей вообще до губ Солы, стояла болваном и краснела. Лицо горело огнями. Сердце работало на износ. Вечер же, издеваясь, струился медленно, как особенно извращенная пытка. — Леа, — вновь позвала Сола. Словно Холод вновь коснулся висков, заново запуская реальность. «Что происходит? — торопливо попыталась опомниться Леа. Чувствуя себя, будто провалилась в яму, временно потеряла сознание, очнулась и теперь пытается выбраться, лихорадочно искала в памяти ключевые слова. — Речь идет обо мне, договоре и Отце! Он хочет забрать меня домой. Прекратить позор. Выплатить за нас с Витей долг…» Не веря себе, Леа посмотрела на Солу в поисках подтверждения. Правильно ли она поняла? Сола сказала сегодня, что выбрала ее из-за серии движений, называющихся приветствием солнцу. Вряд ли такое невероятное совпадение можно выдумать нарочно, но что ею двигало? Суеверие? Фатализм? В любом случае оба эти качества недобрый признак. Как и татуировка — по плечу Солы до самого запястья бежит затейливая вязь с элементами орнамента из жуткой культуры солнцепоклонников. В доме Солы работает беременная дикарка, причастная к племени каннибалов, и сама она только имя носит солнечное, а на деле — тьма непроглядная. Бежать отсюда поскорее, пока окончательно умом не тронулась. Пройти терапию. Забыть. Сегодня же уткнуться носом в любимый Витькин затылок и не вспоминать никогда этот дом. — Итак? — дав достаточно времени на раздумье, потребовала Сола. — Мы услышим твой ответ или нам решить за тебя? — Нет, — тихо, но твердо ответила Леа. Сначала будто только себе, а затем, распрямившись и гордо подняв голову, повторила громче, глядя на Отца. — Нет. Я остаюсь здесь.