Тёмное солнце. Welcome to Dark Sun

— Я не могу… отказываюсь верить в этот бред! Это бред! — Потрясенная до глубины души, Леа заламывала руки. — Чистота крови, высота чести — не пустой звук. Наша фамилия никогда не была связана с чем-то дурным и тем более с нелюдями. — По-твоему, знание языков унижает? — в иронии Солы, в тоне ее голоса звучало предостережение, но Леа ничего не слышала. Переполненная неимоверным ужасом от одного только намека на связь семьи или ее самой со страшным племенем, она не могла собраться ни с мыслями, ни с чувствами, ни тем более рассуждать логически. Ведь получалось, что язык солнцепоклонников для нее родной. Раз она знала его раньше, чем принятый в городе английский. Но как такое возможно? — Никак — и это единственный вариант! — озаренная догадкой о том, что же произошло на самом деле, Леа вскинула взгляд. Весь пережитый ужас стал праведным гневом. Леа обожгла взглядом Солу. Осеклась. Не сдержалась и ядовито закончила, — я поняла! Это ваши с Лали штучки! Вы отомстить мне решили, убедив в поганом происхождении! Что я еще ниже, чем она! А-ах… — резко замолчав, Леа с шумом выдохнула, вытаращила глаза, будто налетела на что-то невидимое. Она успела заметить, как Сола собрала пальцы руки вместе и перевернула рыхлый кулак вниз — вслед за чем исчез голос. Она выключила его, чтобы не слышать правды! Открывая рот, словно рыба, вытащенная из воды, Леа не могла ни звука издать, ни поверить в происходящее. Беспомощность, помноженная на неуправляемую энергию, асинхронно сжимались сами в себя, грозя взорвать мир изнутри, когда достигнут точки максимального сжатия. Истерика уже подкатила к горлу и уже почти вышла криком, но пропала, сошла на нет в немом испуге — что-то оглушительно громыхнуло, потрясло мир и покатилось в пространстве удаляющимся медным звоном. Прикрыв уши руками — это произошло неосознанно, Леа «спряталась», но когда больше ничего не случилось, осторожно открыла глаза, огляделась. Все было прежним — утро, ротонда, Сола сидит напротив. Глядя на Леа, Сола демонстративно еще раз щелкнула пальцами — подобие грома вновь пронеслось в сознании Леа, только в этот раз было значительно тише. «Это ты, — без голоса догадалась она. — Взяла мой голос. И этот грохот — звучит лишь в моем сознании» Ничто не сковывало движений и дыхания. Леа могла шевелить губами, произнося слова тишиной. Она видела, что Сола «слышит» или читает по губам. — Именно, — вслух подтвердила Сола. — И я пока не решила, простить ли тебе неосторожные слова или принять меры. Она даже не угрожала. Просто сообщала что-то очевидное, вроде правила — не будешь мыть руки перед едой — разболится живот. Заливаясь чувством горячей обиды, Леа не могла ответить. Все, что ей было сейчас доступно, это слушать. — Во-первых, — холодно продолжила Сола, — не смей никогда даже думать о Лали плохо. Вы из разных вселенных, и если тебе так важно сравнивать происхождение, то она выше, и, тем не менее, отнеслась к тебе как к равной. Это тоже было обидно. Опустив глаза, Леа удержалась от того, чтобы просто пожать плечами. Бедуинка с окраины мира выше чистокровки из самого высокоразвитого на земле города-государства? Внешне ее действия были похожи на смирение. Однако Сола лишь усмехнулась этой видимости: — С одной стороны хорошо, когда все очень просто и предсказуемо, а с другой, мне даже обидно немного за вас. Быть неглупыми, но так гордиться своей близорукостью, это нужно уметь. Неужели у тебя до сих пор не появилось еще ни одного вопроса? Она с надеждой смотрела на Леа. — Ты не одна из нас? — тихо спросила та. Сола вновь усмехнулась. В повисшей паузе ломаным чем-то ощущалось непонимание. Бесформенное в неточности выражений, закостенелое в предрассудках, никак не стыковалось в диалог. Леа смотрела в пространство между собой и Солой. Испугавшись собственной смелости, задав тихий и очень важный вопрос, еще больше боялась теперь ответа. Ведь она должна будет как-то с ним жить дальше. Или умереть. — Мой отец Роберт Миллер, — ответила Сола. — Я взяла фамилию моей бабушки, его мамы. «Тот самый бессмертный. Один из величайших людей Синга-Сити. Находящийся так высоко, что кажется богом, — пронеслось в голове у Леа. — Вот почему вчера вечером он был здесь как дома» Дальше Леа, видимо, предлагалось самой сделать вывод — относится ли Сола к «нам». Ресницы дрогнули, будто их коснулся сквозняк. В ротонде, на крыше мира нет недостатка в движении воздушных масс, но к ним эта дрожь не имела ни малейшего отношения. Огромный, неведомый мир смотрел сейчас на Леа. Без привычного темного золота в глазах, а лишь с самым непосредственным любопытством Сола ждала ответа. Можно ли только по факту рождения сказать — я одна из вас? — Прости, — уходя от ответственности и от права принимать решения, Леа опустила глаза и плечи, и вся бы съежилась, но Сола неожиданно оказалась рядом. На грани больного прихватив пальцами за подбородок, подняла лицо к себе. — Если тебе достаточно, то мне нужно знать больше, — глядя в широко распахнувшиеся от испуга глаза, Сола улыбнулась. Едва уловимой, больше похожей на намек, странно азартной улыбкой. — Поэтому не бойся, не спорь и не пытайся сопротивляться. Удерживая Леа в зрительном контакте, сменила боль на нежность. Отпустила захват и бережным, легким восхищением проскользила вверх по скуле. — Мы вернемся в твое детство. Доброе. Еще до птиц, — сказала Сола, прежде чем Леа отклонилась. Совсем немного. Насколько позволило ставшее тесным пространство и не самая удобная поза. — Я помогу тебе лечь. И помогу тебе вспомнить. Голос струился, подобно потоку, попав в который Леа почувствовала головокружение. Она будто выпила вина, и чтобы не упасть, взглядом удерживалась за черный с золотым цветок в глазах Солы, но и в нем не было покоя. Цветок вращался, становился водоворотом, затягивал в бездну. Ощутив себя легкой тяжестью, Леа поддалась течению, сквозь которое мягко пошла на дно. Слова Солы удерживали от стремительного падения и одновременно с поддержкой уверенно вели вниз. Леа не понимала тех слов. Чувствовала их смысл, словно знала когда-то первоязык, поддавалась ему, потому что не могла не поддаться, цепенея от страха, летела в неизвестность и даже думала, что уже умерла, уцепилась, как за соломинку, за спасительное: — Шесть, — посчитало что-то вверху. Открыло путь в вечность. «Расскажи мне, что ты видишь» — невидимо попросили Лору. Девочка вздрогнула. Видимо, она задумалась и не заметила, как уснула прямо за игрой. Втягивая шею в плечи, оглянулась — никого. Лора одна находилась в большой старой комнате, в которой любила прятаться. Комнатой давно не пользовались. Здесь было полно сломанной мебели, пыли и свободы. «Может быть, это немая сказала? — задалась вопросом Лора. — Та, что живет за стеклом». Она залезла на ларь и аккуратно заглянула в пыльное зеркало, стоящее позади каких-то досок. Тут же из-за сети трещин, похожих на стеклянную паутину, настороженно выглянула девчонка лет шести. Как обычно молча уставилась на Лору огромными тёмными глазищами и повторила все ее действия — потрогала кончик носа, потерла ухо, потрепала сама себя за туго заплетенную косу. От этих кос болела голова. В памяти пролетели неприятные образы утренних расчесываний с заплетаниями и непременным сердитым: «Сиди смирно! Как такой можно быть! Всем не больно, а ей больно!» На глаза попались старые портняжные ножницы, висящие на стене позади девчонки. Почему-то Лора не замечала их раньше. На ум пришло гениальное решение. Лора оглянулась — в ее комнате висели точно такие же ножницы, как за стеклом! Сбегав за ними, вернулась обратно. Кивком спросила девчонку в зеркале, согласна ли та прекратить ненавистное мучение. Девчонка серьезно кивнула в ответ и вместе с Лорой решительно взялась за косу. Не сводя друг с друга глаз, напряженно сопя, Лора с немым своим зеркальным отражением кое-как остригли обе косы. Было непросто — ножницы давно тупы, локоны густы, но у девочек получилось. Получившие свободу волосы рвано вздыбились над головами, укрыли шапкой, перестали причинять тянущую боль. Из торчащих во все стороны волос теперь можно было сделать смешные ушки или взлохматить. Передразнивая друг друга, Лора и немая двойняшка смеялись, пока за стеклом не появилась знакомая тень строгой женщины, зовущейся «мама». Сразу за этим раздались крик, ругань, и что-то очень больное хлестнуло Лору по лицу, сшибло на пол. …пять… Заливаясь слезами, Лора лежала прямо на земле и смотрела в небо. Это было непросто — яркий свет слепил глаза, вызывая потоки слез, но она упорно целилась взглядом в солнечную луковицу. — Ты сильна — я сильна, — шептала Лора, — мы с тобой одной крови. Давай дружить? Она вздрогнула, когда вместо солнца над ней склонилось самое родное на свете лицо, а потом потянулась к нему руками. Няня только вздохнула. — Леди себя так не ведут, — сказала она, позволяя обнять себя за шею, поднимая Лору и поправляя на ней одежду. — Тебе скоро пять лет, пора научиться нужным манерам. Идем. Я познакомлю тебя с твоей мамой. — Моей? — удивилась Лора. — Как Великая Ма, только моей? Она многие слова склоняла неправильно и еще больше путала, но Няня продолжала разговаривать с Лорой лишь по-новому, на чужом ей языке. — Никакая она не великая, — ответила ворчливо. — Просто твоя. Знакомься. Лора уже в доме, стоит перед женщиной, такой красивой, словно ненастоящей. Словно высеченной из лунного мрамора, как… Лора помнила образ статуи, но не помнила, чьей… Очень серьезная «мама», отчаянно скрывающая под серьезностью нервный страх и слегка сутулясь от этого, протянула руки к Лоре. Лора отвернулась к Няне. …три… Они с братом рассматривали бирку, повязанную Няней на его ручонку, и поглядывали время от времени друг на друга. Три годика — огромный срок — так сказали взрослые. Витая красная нить, медная пластинка с выбитыми на ней закорючками, похожими на червячков и кристаллом, похожим на солнце с лучами. Краем глаза Лора видела других малышей, игравших рядом. Тоже голые, как и она с братом, прикрытые от окончательной наготы лишь охранными рисунками, пылью да густым загаром, они бегали, копались в песке. Лора не знала, почему ей с братом сегодня не хотелось бегать. Наверное, потому что они уже взрослые, ведь три годика — это огромный срок. К ним подошла девочка и остановилась. Ее тень накрыла брата полностью, а Лора осталась на солнце. Она подняла глаза, слегка прищурилась — заходящее солнце падало вскользь, золотилось в ресницах, мешая рассмотреть подошедшую. Девочке намного больше десяти лет. Просто Лора пока не умела считать дальше. Одета незнакомка в неприметное платье, босиком, в черные косы вплетены настоящие нитки золота. Лора уже знала, что золото — это хорошо. А еще золото было в глазах незнакомки — их было видно несмотря на то, что стояла она против света. Лора не успела удивиться. Девочка присела на корточки, взяла пальцами бирку из рук Лоры и брата, повертела. — Сол сигнум, — деловито повторила Лора слова Няни, слова взрослых. — Я знаю, — непонятно ответила девочка. Затем, вновь поглядев на малышей своими странными золотыми глазами, улыбнулась и повторила понятней: — Scio. Hoc est signum meum. Meum nomen est Sol.* Она сказала, что Давид теперь должен пойти с ней, потому что у него ее знак. Поднялась, взяла брата за руку. Он пошел за ней без слов и даже не оглянулся на Лору. В свои три года Давид еще не разговаривал, но все понимал, просто взглянув в глаза. Лора ничего понимать не хотела. Глядя вслед удаляющейся неравной паре, надула губы. Размышляя — догнать предателей или обидеться навсегда, почти уже сорвалась вдогонку, когда на плечи легли руки Няни. — Pacta sunt servanda** — сказала она, удерживая Лору. — Pacta sunt servanda.

***

В начале было слово, и оно вернуло Леа в мир неспящих. Изменились запахи, звуки. Леа услышала голоса Солы и Веги, неразборчиво обсуждающие что-то между собой. По лицу пробежал ветерок. Она не должна была помнить то, что увидела под гипнозом, но человеческая психика — непредсказуемая вселенная, вновь всё решила по-своему. Оставила пережитые заново воспоминания в таких в ярких красках, будто бы Леа только что было пять лет или три года и девочка с золотыми нитями в косах уводила братишку в закат. Леа помнила каждый штрих: камешки в красноватой дорожной пыли, босые ноги, мелькающие стопами пыльного цвета, тени, тянущиеся к ней от уходящей прочь пары. Удивляясь, насколько детское восприятие было ярче нынешнего и сожалея о том, что так мало осталось о нем памяти, Леа в этот раз не испытывала ни страха, ни возмущения по поводу своего странного происхождения. Кроме, пожалуй, интереса. — Это ведь ты там была. У меня есть брат? — спросила вслух. Леа не торопилась открыть глаза — хотелось продлить очарование детского видения и восхищения миром, которое непременно рассыплется, как только она окончательно вернется в сейчас. — Кровь не обманет. Кровью не обманешь, — непонятно ответила Сола. И пока Леа пыталась сообразить, что это значит, данные дополнила Вега: — Она родилась в городе. Ее родители — это ее родители, — таким тоном обычно читают с экрана. — Аутизм. До пяти лет нигде не обучается, не привлекается, не показывается. Затем неожиданный прогресс. Школа. В семь новые проблемы, ну, мы в курсе уже… Открыв глаза, Леа увидела полупрозрачную Вегу. Она висела в воздухе в такой позе, будто сидела за невидимым компьютером в невидимом кресле и болтала ногой. На самом деле Вега сейчас могла находиться в любой точке города, где доступны волны 25G. Как давно она на связи и сколько слышала откровений — это другой вопрос. Ища глазами Солу, собираясь пожаловаться на неэтичность, Леа нашла и забыла обо всем, что хотела спросить. Белый день медленно облез, став негативом себя. Еще не успев осознать, что именно произошло, Леа почти перестала дышать. — Я и не спорю. Чистокровки в племени рождаются с кристаллом. В ней его нет и никогда не было — значит, только город, — голос Солы звучал безэмоционально, словно она находилась в трансе. Сидела Сола позади прозрачной Веги в медитативной позе и наблюдала мир сквозь смеженные веки. Глаза были закрыты, но Сола смотрела прямо Леа в душу — настолько зрячим был невидимый взгляд. Лучи тени расходились от нее в пространство. Будто солнце может быть тёмным и светить темнотой. Пальцы сложены в неведомые и кажущиеся страшными мудры. — Намекаешь на няню? — спросила Вега. — Магия древних стирает лица. Но оставляет охранные знаки. Дай образ. На этой стороне от меня никто не скроется. — Они и не прячутся. Они у моих дверей, — ответила Сола. После чего Вега исчезла. Когда вслед за этим Сола открыла глаза — Леа прикусила язык, чтобы не вскрикнуть. Жуткая чернота заполняла все глазное пространство. Живая, словно спрут, глубокая и жгучая тьма тянулась к Леа прямо из царства мертвых. Лучи тени вокруг Солы на миг стали плотнее и исчезли со следующим импульсом. В оглушительной тишине Леа смотрела на что-то потустороннее и бесконечно сильное, сокрытое под образом земной женщины. — Поклянись, что ни с кем, кроме меня, не будешь обсуждать то, что видела в своей памяти, — сказала Сола. — Клянусь, — с трудом ответила Леа, когда на самом деле ощутила нехватку воздуха. Будто спрут уже начал ее душить. — Своим голосом, — подсказала Сола. — Клянусь своим голосом, что ни с кем не стану обсуждать, то, что видела, — торопливо исправила Леа. — Нарушишь клятву — онемеешь на всю оставшуюся жизнь, — закрыв и открыв глаза, Сола «перезагрузила» картинку, вернув себе прежнюю радужку. Затем поднялась и направилась к дому. Для Леа не последовало никаких указаний, поэтому та задержалась. Но ненадолго — не сиделось ей на одном месте. Что-то нервно тянуло за Солой и еще эта клятва ненастоящая. Будто Сола просто подшутила. Леа свернула и убрала оба коврика. Заметив на лавке кувшин с водой, но не найдя чего-то, похожего на фужер, напилась прямо из кувшина, поставила его на место и тоже отправилась в дом. В этот раз выбрала длинный путь. Спустилась к озеру. Заглядывая в воду, прошла вдоль него по тропинке. Лучи солнца, преломляясь, плясали красивым узором по мелким донным камешкам. Вода была чистой. Леа вспомнилась прохлада и звезды, и сама, как ощущение потока. На контрасте с великим покоем сильнее ощутилось беспокойство, волнующееся где-то внутри. Словно в Леа встроили что-то вибрирующее и включили дистанционно. Оно тянуло поскорее вернуться в дом — найти причину и выключить. В доме послышались голоса. Леа уже поднялась на террасу, когда прозвучала знакомая фраза, с недавних пор носящая окраску проклятья. — Сол сигнум, — произнес голос, который Леа от волнения никак не могла вспомнить, хоть и знала с самого детства. А когда увидела, кто именно находится в их гостиной, то сначала не поверила своим глазам, а затем прикусила губу от волнения и досады. Девушка в скромном, но очень дорогом платье, туфельках — произведении искусства, со сложной прической и в платиновых сережках стояла перед Солой во всем своем великолепии. Это она торжественно оповестила о знаке солнца. Подняв руку, повернув запястьем вверх, показывала маленькую серебряную пластинку с выбитыми латинскими буквами. Витая нить небесно-голубого цвета обнимала тонкое запястье. Синяя венка взволнованно пульсировала под нитью. Киана сама едва не звенела натянутой струной от волнения и гордости. Леа с трудом хранила молчание. Она не знала, куда много лет назад Сола увела ее маленького брата. Не знала, что с ним стало и что значат эти знаки на руках, но что-то подсказывало ей о предстоящих ужасах. Они непременно за знаками последуют. Так не раз уже было в прошлом — так повторится сейчас и многократно умножится в будущем. Не оглядываясь, Сола сделала Леа знак остановиться. Лали тоже здесь присутствовала. Она с тревогой прочла в лице Леа готовность преступить ограничение, перевела взгляд на гостью. — Сколько тебе лет? — спросила Сола. Киана удивленно вскинула бровки. Кажется, на ее слова должен был другой ответ прозвучать. — Пятнадцать, — ответила она, по-прежнему держа запястьем вверх руку с серебряной табличкой на пульсе. — Ты знаешь, зачем ты здесь? — снова спросила Сола не то, что должна была сказать по мнению Кианы. Леа видела скрытое удивление сестры. Киана опустила глаза. По лицу пробежала тень. Облизав губы, она утвердительно кивнула, подтвердив: — Да. И снова Леа поняла, что ничего Киана не знает. Ей просто пообещали исполнение всех желаний, купили красивое платье, оплатили поход в салон красоты. Так в одной из забытых культур выбиралась самая красивая девушка племени, нарекалась принцессой и всячески ублажалась до ночи кровавого праздника, когда над ней совершался ритуальный обряд. На вершине пирамиды, на длинном жертвенном камне, жрецы с медицинской точностью и сноровкой вскрывали ей грудную клетку, вырезали еще бьющееся сердце, чтобы преподнести своему страшному богу. Тело сбрасывали вниз. По разным данным толпа съедала останки сырыми или запеченными. Вокруг Солы Леа ощутила черно-золотые лучи тьмы с кроваво-красным отливом. Тем страшнее было понимать, что это не разгул больной фантазии, а точное чувствование происходящего с другим человеком. Леа ясно ощутила страшный голод, давно тоскующий по живой крови. И кровь, бьющуюся очень рядом. — Я принимаю тебя как гостью, — холодно произнесла Сола. Жестом потребовала молчания, когда Киана открыла рот, чтобы возразить. — Но знак! — все-таки не утерпела настырная Киана. Сола усмехнулась: — Я его вижу. Красивый. Но еще слово без моего разрешения, и ты лишишься голоса. «Не то она должна была слышать, — хлопнув ресницами, возможно, чтобы сморгнуть слезинку, Киана перевела взгляд на бирку. — Другое ей обещали» — Лали проводит тебя в твою комнату, — отпустила Сола. Киана посмотрела на служанок, безошибочно определив, о ком речь. — Я вчера тебя видела в школе, помнишь? — сказала она. На сестру глянула вскользь с насмешкой. — Помню. Идем, — ответила Лали. И не знай ее Леа, подумала бы, что в тихой вежливости голоса только безразличие. Но на самом деле Лали тоже была осведомлена, за чем ужасным здесь появилась Киана. И она сама этого боится. — Pacta sunt servanda, — прозвучало прежде, чем Леа успела что-то сказать. Она твердо наметилась идти с Лали и Кианой. Хотела выяснить у Лали, что происходит, предостеречь сестру и что-то еще, но фраза, похожая на удар в спину, удержала. Обернулись все трое. Сола жестом указала Леа остаться. Без гипнотических штук и прочих спецэффектов, как самая обычная горожанка, слова которой можно оспорить и не повиноваться. Сола выглядела эффектно, но была обычной женщиной. Леа посмотрела на Лали, ища в ее лице подтверждение своей мысли. Будто спрашивала — я могу не послушать и взбунтоваться? Киана моя кровная сестра, и пусть она далеко не милый котенок, это еще не повод отдать ее непонятному ужасу. Лали отвернулась к Киане, повторила негромкое «идем» и повела ее к лестнице на второй этаж. Микроэпизод одной большой жизни, где Леа могла бы сказать или сделать хоть что-нибудь, был упущен. Чернота, занявшая место золота в глазах Солы, без сомнения слышала все предательские мысли Леа. И разумеется, они не останутся безнаказанными.