Пока ты меня держишь за руки

Ночь коротка, цель далека, Ночью так часто хочется пить, Ты выходишь на кухню, Но вода здесь горька, Ты не можешь здесь спать, Ты не хочешь здесь жить. *       С самого детства Олег брал пример со своего отца-военнослужащего, отправившегося служить на запад ещё когда его сын был совсем мелкий. Оставшись висеть на шее у матери, он нередко слушал миллионы рассказов об отце, что у женщины оставался навсегда в почете, и благодаря этому тот запомнился маленькому Волкову как пример для подражания. Они практически совсем не виделись, Олег мог смотреть на него лишь с чёрно-белых фотографий, пыльных, нечетких и потрёпанных. Фотографии, сделанные ещё задолго до рождения самого Олега, ведь более свежих сделать так и не удалось, ибо сам мужчина приезжать часто не мог. Если такое и происходило, то совсем ненадолго, что удручало и мать, и маленького Олега. Несмотря даже на совсем редкие встречи, мальчик проникся огромным доверием к этому человеку, любовью и бесконечной теплотой. Жил практически от встречи до встречи, в промежутках между которыми мать уделяла огромное внимание его воспитанию, навыкам и учёбе.       В детскую голову уже были заложены все необходимые знания: как приготовить завтрак-обед-ужин; как держать веник, чтобы подмести в доме; где и когда прятаться в случае опасности для жизни. Мать была строгой, но любящей и духовно сильной женщиной, ответственной мамой и верной женой. Всегда говорила: “Знай свои права и не забывай обязанности”.       Как ему рассказывали, почти сразу после рождения сына семья завела золотого ретривера, назвали Арчи, и ещё щенком он быстро привык к по-детски нежным рукам Олега, признав в нём хозяина. Крохотный, ласковый щенок, приятного молочного цвета, с ушками-капельками и вечно высунутым ярким розовым языком, словно улыбался. К семье достаточно быстро привык, и после всех прививок на прогулках его можно было не цеплять связывающим поводком, далеко он не убегал и в основном маленьким хвостиком крутился у ног Олега, тявкал и смотрел доверчиво-легко. Прыгал на задних лапках, махал передними и скулил, умиляя своей невинностью. Другими словами, жизнь Олега обещала быть наполненной счастливыми моментами и сплошными белыми полосами, как считал он ещё в детстве. Засыпая с щенком в одной кровати, просыпаясь ранним утром с хорошим настроением от запаха приготовленного завтрака с кухни, с таким же желанием жить он проводил день за днём. Пусть и каждый день ничего особенного не происходило, а ежедневные действия не менялись, у Олега это вызывало нескончаемые яркие эмоции.       — Цени то, что имеешь. Стремясь к чему-то большему, ты можешь потерять то, что у тебя уже на руках, — грозила мать утомленным голосом, стоя спиной у кухни и нарезая морковь для салата. Темные волосы стекали по плечам, и Олег, сидя на табуретке и болтая ногами, задумчиво наблюдал за процессом готовки. Каждый вечер женщина устраивала лекции о морали, а Олег слушал её чуть ли не с открытым ртом. Вчера, например, она говорила о необходимости прислушиваться к собственным чувствам и эмоциям, сегодня — о ценности времени и всего, что есть на данный момент. Они часто совмещали готовку и такие своеобразные занятия жизни.       Вскочив с места, Олег приблизился к ней, чтобы лучше видеть, положил руки на столешницу, увлеченно опустив голову ниже и смотря как быстро движется нож, разрезая морковь на несколько частей.       — Чем помочь? — он поднимает внимательный взгляд на женщину, глядя на её профиль. Лицом он пошёл в неё, даже слегка заметная горбинка на носу — это в маму.       — Вот это правильно, — комментирует она, на секунду замедляясь и улыбаясь сыну. Разворачивается, кладёт перед Олегом свежевымытый огурец с ножом и возвращается к морковке. — Порежь, только не мелко. Так вот, о чем я..       — Ценить то, что имеешь, — напоминает Олег, берясь за нож с огурцом.       — Ах да, точно!       Вечерние посиделки за столом после приготовления ужина, рассказы матери об отце, искренние улыбки Олега и выгуливание Арчи — всё могло так и остаться, замереть на этой жизненной точке и Олег бы навсегда и с радостью остался бы маленьким ребёнком. Все бы было замечательно и даже лучше, и действительно, такая возможность и впрямь была, если бы в какой-то вечер мать не вернулась домой с болезненным, подавленным видом. Когда к ней поскакал соскучившийся за день пес, прыгая и скуля, женщина лишь обессиленно оттолкнула его в сторону, мучительно всхлипнув и закрыв дрожащими руками красное от мороза на улице лицо. Когда Олег, высунувшись из дверного проема с интересом наблюдал, как женщина несдержанно сжимала голову и, не скрывая, плакала. До этого он ни разу не видел её в таком состоянии. В особенно тяжелые моменты она закрывалась в спальне, и Олег чисто физически лезть к ней не мог. Но сейчас это было абсолютно другое. Почему-то он был уверен, что дело было не в усталости от вечной работы и нервотрепки.       Сомнения подтвердились, когда из кармана выпала небольшая, и, по всей видимости, свернутая в несколько раз бумажка. Тогда Олег было сделал шаг вперед, но замер, когда женщина неожиданно шмыгнула, оторвала руки от лица и с укором взглянула на сына. Тогда их взгляды пересеклись и Олег послушно замер, чувствуя, что сейчас даже говорить ничего не стоит. Арчи, поджав хвост, аналогично удалился в сторону спальни, а когда Олег отошёл в сторону, мать сдвинула густые брови к переносице.       — Справишься сегодня с ужином сам? — страдальчески прохрипела она, и Олегу ничего не оставалось, как только кивнуть. — Манная крупа на полке в верхнем шкафчике. Там же соль и сахар, насыпешь в одну миску. Молоко поставишь закипать, готовь на медленном огне.       И, неуклюже споткнувшись и ухватившись за стену, она поплелась в сторону своей комнаты. Стоя тогда вот так один в коридоре, Олег понял, что всё закончилось. Какая-то часть, буквально крупинка, отделилась, и теперь всё полетело. Если этого можно было как-то избежать, Олег отдал бы за это все, что имеет, даже не задумываясь, только бы не стоять посреди мрачного коридора, слушая, как за окнами постепенно начинают падать первые капли холодного дождя. Этот дождь будет шумно тарабанить еще всю ночь, пока Олег будет крутиться в жесткой холодной кровати, но пока что он лишь набирал силу. Склонив голову и уперевшись взглядом в злосчастную бумажку, что выпала из кармана мокрой куртки матери, он нагнулся и, подрагивая, дотронулся до нее. В душу проникли тысячи сомнений, но, пересилив собственные страхи и неуверенности, он немедля схватил листик.       Черным, строгим шрифтом бросилось в глаза “Извещение”. Дыхание неосознанно сперло, и руки, до этого крепко державшие бумажку, пропустили мелкую дрожь, а пальцы инстинктивно сжались. В голове образовался вакуум из томительной пустоты, а ноги, словно бросив собственное функционирование, механически подогнулись и захотелось осесть на пол, чтобы точно не упасть. Глаза медленно спускались по тексту, а губы поджались. Особенно защемило сердце от конкретных строк.       Когда дверь комнаты распахнулась и на пороге появилась встревоженная, взлохмаченная мать, с яростью сжимающая ладони в кулаки, Олег поднял ещё более загнанно-испуганный взгляд на неё. Глаза его округлились, а губы, слегка приоткрытые от напавшего холодного ужаса, предательски задрожали, предвещая скорую истерику.       — Папа... умер? — с силой выговаривая слова, прошептал Олег, и вот женщина вскипела лишь больше. Тогда внутри все похолодело только от её дикости в глазах, от ненависти, которая охватила её этим вечером.       — Бестолковое дитё! — непривычно громко и воинственно рявкнула женщина, тут же покачнувшись в сторону Олега и без задней мысли грубо хватая сына за ухо. Несчастная похоронка опала на пол лишним грузом. — Ему что делать сказано?!       — Мам, отпусти, пожалуйста!       — Я что, спрашиваю, сказала делать, сопляк?!       — Ужин! Готовить уж…       — А ты что? — женщина с особенной силой потянула за раскрасневшееся ухо мальчика, заглядывая ему прямо в глаза с адской злостью, не стесняясь тянуть посильнее, вырывая из Олега только большие крики и сопротивления. — А ты?!       — Я… Ай!       Олега с силой толкнули прямо под ребра, из-за чего он замер в прострации, жмурясь от сковывающей боли и уже забывая напрочь об ухе, в которое теперь ещё и кричали о том, какая он беспомощная мразь и невежда, сующий свой нос куда не попадя. Когда он зажмурился уже до желтых пятен в глазах, женщина оттащила его от себя и, по всей видимости, снова взглянула в лицо.       — Ах ты скотина! — снова сквозь пелену страха и отчаяния послышался женский укоризненный крик. — Да как ты ещё находишь время реветь? Какой из тебя мужик?! Жалкое ничтожество, быстро вытерся!       Почувствовав под собой пол, Олег понял, что его снова оттолкнули, а значит, отпустили. Чувство самосохранения твердило подорваться и бежать куда глаза глядят, плакать и просить на помощь, но ощущение какого-то долга и элементарная боль под ребрами этому осуществиться не давала. Женщина же, выпрямившись и наблюдая за тем, как Олега скручивает от дрожи, лишь нахмурилась и еле слышно выдохнула. Не сказать, что облегченно.       — Поднимайся, — приказом отдалось в ушах спустя пару секунд золотого молчания. У Олега не было выбора, потому, приподнявшись для начала на одном локте, а потом и подтянувшись, чтобы сесть на колени, он поднял боязливый взгляд снизу-вверх на мать. — Давай-давай, не томи! Где твои положенные силы и энергия?!       Олега хватило лишь на нерешительный кивок, и, видя, что мать доверительно отвернулась и направилась обратно в спальню, чуть покачиваясь, он резко вдохнул воздух, но едва заметно пискнул от боли. Это обязательно пройдет, с усилием наделялся он, поднимаясь, хватаясь за комод, стены, чтобы позорно не падать. Ухо горело и еще отдавало фантомной болью, и Олег, бесцельно потерев его, тихо-мирно прополз в сторону кухни — мама будет ругаться, если через час на столе не будет тарелка с приготовленным ужином.       С того вечера жизнь с матерью в корне изменилась, и далеко не в лучшую сторону. После того злополучного вечера и похоронки, спокойным посиделкам на кухне пришел конец. Теперь женщина возвращалась домой после работы еще более измотанная, чем до этого, и всегда приказывала Волкову готовить ужин самому. Сама же закрывалась у себя в спальне и не выходила. Напряженную атмосферу в доме заметил не только мальчик, но и Арчи. Кажется, он тоже принял новые здешние правила, и когда мать возвращалась домой, не бежал приставать и встречать, счастливо виляя хвостом, а смирно сидел у дверей и наблюдал за тем, как женщина томительно молча и хмуро снимает с себя пальто, вешая его на крючок и снимая берет. Олег же в такие моменты тоже особо старался не выглядывать, и в основном молчком сидел в другой комнате, пока его не позовут.       Теперь мать возвращалась домой не с пустыми руками, как обычно. В основном это был алкоголь разного сорта, который Олег старался не разглядывать, да и мать не разрешала и при любом неровном взгляде могла прикрикнуть, и потом мало не покажется. Теперь почти всегда женщина была пьяна, и могла завалиться на кухню, чтобы проверить, что делает ее сын. Когда его ловили на как таковом “безделье” ему могло неплохо прилететь ремнем по спине. Было больно, но Олег постепенно привыкал, когда думал, что у каждой семьи вот так. Каждый вечер разглядывая перед зеркалом синяки на ребрах и спине, закрывшись в ванной, Волков поджимал губы и даже к ним прикасаться боялся. Больно и грустно, но мать запретила ему плакать. Помимо этого у Олега не было возможности закрываться в какой-то комнате надолго, потому что мать говорила, что так тот наглеет, а Олег и не мог ей возразить.       Больше женщина не ходила с ним выгуливать Арчи. Что уж там, даже сам пёс успел догадаться, что ничего больше не будет, как прежде. Он успел заметно подрасти, и теперь уже был не такой мелкий. В основном, когда они выходили на улицу, он садился у ног Олега и поскуливал, грустно наклонив голову и поджав ушки. Наверное, в душе он тоже плакал, как и Олег, когда смотрел на него с таким же молчаливым и потерянным взглядом. Соседи начали постепенно замечать изменения, но в основном лишь проходили мимо и хмурились, прикрывая рот рукой всякий раз, когда видели, как женщина средних лет ежедневно тащит в подъезд минимум две бутылки спиртного.       — Ничего, — вздыхает печально Олег, опуская взгляд на собаку, сидя на скамейке у подъезда и глядя на то, как Арчи снова начинает едва скулить. — Все будет хорошо. Мама просто… не в настроении. Она плохо себя чувствует, но скоро ей станет лучше. Обещаю.       Пес лишь как-то тоскливо опустил голову, своими темно-карими глазами смотря вверх, на мальчика и, видимо, готовясь снова заскулить. Им обоим не хочется возвращаться домой, по правде говоря. Там наверняка ждет уставшая, в дрова пьяная мать, как и вчера, и позавчера, и на прошлой неделе. Дома ждут пустые бутылки из-под алкоголя по всем углам, скопление пыли практически на всех поверхностях, сколько не вытирай. В квартире всегда стоит удушающий запах плесени, и наверное это из холодильника.       Недавно на кухне перегорела лампочка, и Олег долго не знал, как подступиться к матери, чтобы попросить ее заменить. Женщина позже это и сама заметила, но сказала, что они справятся и без надоевшего света на кухне, достаточно просто открыть окна и свет будет идти. Ей легко говорить, думал Олег, она на кухне практически не бывает. Но дальше эти мысли не шли — Волков и не смел думать о своей матери в более осуждающем ключе. Он пытался её понять, перенести собственные переживания, простить и понять. Понять, почему она сломалась внутри, и больше не может поддерживать теплую атмосферу, как они делали это с мальчиком до информации о смерти отца.       Сейчас, поднявшись с холодной скамейки, Олег, поджав дрожащие губы, взглянул на Арчи, который неохотно плёлся за ним в сторону подъезда.       Спустя несколько месяцев Олег покорно привыкает. Утром встает по будильнику, одевается сам, собирается сам, один. Пока темно ещё на улице, пока мама не проснулась с похмелья и не начала кричать. В школу, в ней молчком, сидеть и слушать. Домой, не проронив ни слова, не жалуясь учителям ни о чем. Дома — быстро достать крупу, молоко. Потом, когда ждешь пока закипит все, есть время отдохнуть и посидеть у окна на кухне, посмотреть вдаль и почувствовать еле заметный ветерок, обдувающий лицо. Олегу повезло, что в школе еще мало кто заметил, как от него тянет алкоголем, странным запахом и сигаретами. Шампунь, которым он пользуется, не до конца убивает запах, но вполне помогает первое время.       Обычно он готовит кашу, питается почти только ей. Готовить ее проще всего остального, да и мать, кажется, не против, а это только в радость. Иногда она может начать кричать на него, иногда ударить ремнем по спине, но это в последнее время происходит реже, потому что Олег наконец-то настроился на волну матери, понял, чего от него ждут. Мать давала деньги, чтобы он мог сходить и купить еще крупы, еще молока и дополнительно других продуктов. А ещё часто злилась, когда мальчик приходил и говорил, что алкоголь ему не продали, как и сигареты. Тогда она тоже кричала, какой он непутевый сын.       Вечером, уже ближе ко сну, можно было сходить в ванную и посмотреть на себя в зеркало. Боязно, испуганно осмотреть бледное лицо, едва заметные темные круги под глазами. Дотронуться до синяка на скуле, придумывая оправдание на следующий день в школе — да вот упал, да, с лестницы, что-то задумался, пока шел.       Все могло так и продолжаться, и Олег бы и не стал даже жаловаться и говорить что-то, выдвигать какие-то обвинения в сторону матери, если бы в какой-то вечер к ним не наведался милиционер. Высокий мужчина, руки по швам, в фуражке, одетый в строгую форму. Олег тогда выглянул из дверного проема, поджав губы и смотря на него с нерешительностью, когда тот спросил, есть ли дома взрослые. Именно тогда, после положительного кивка, жизнь Волкова изменилась. Тогда, когда к двери подошла мать. Когда в нос особенно сильно ударил запах табака и алкоголя. Олег помнил, с какой ненавистью смотрела женщина, будто хотела выдавить, что её предал родной и единственный сын. Тогда Олегу было стыдно больше всего. Арчи бегал и громко лаял, в панике не понимая, что произошло. Его Олег тогда видел тоже в последний раз, и он честно не плакал, потому что мать смотрела с укором.       Цени то, что имеешь, так же как и то, что имел. *       Когда перед Олегом возвышалось здание детского дома, он серьезно засомневался. Ему пообещали, что это ненадолго, что сейчас необходимо дать Олегу комфорт в другом месте. Милиционер называл это интернатом, и, как показалось Олегу на первый взгляд, уверенности оно не вселяло больше, чем и прошлый дом. Пришлось на слово поверить, что это и впрямь ненадолго. Правда точное время не назвали, и когда Олега вели по светлым коридорам этого же здания, его охватывала тревога и ощущение чего-то предвещающего. В коридоре было много детей разных возрастов, и Олег рассматривал их, кусал губы и смотрел на Татьяну Ивановну — так ему представили воспитательницу, которая, как сказали, должна будет приглядывать за ним.       — Тут у нас все детки добрые, никого не обижают! — с уверенностью говорила воспитательница, и Олег немного расслабился, когда сам обвел взглядом веселых ребят, которые, вроде, агрессию не выдавали.       — Татьяна Ивановна… — позвал тихонько Олег, вцепившись покрепче в руку женщины, сглотнув. — А насколько я тут?       — Ой, ты только не переживай, Олежек, недолго, — вторит ему она, активно жестикулируя. Воспитательница была весьма разговорчивая, как выяснилось. — Пойдем я тебе твою комнату покажу. Не забудь вещи свои!       Олег опомнился, покрепче перехватил небольшой пакет и чемодан в руках, и, опустив голову, побрел за Татьяной Ивановной, что легко петляла по здешним коридорам.       Когда они оказались перед нужной дверью, женщина спокойно дернула за ручку, и они оказались в небольшой комнате на двоих. По бокам стояли две койки, между ними комод, на котором лежали чьи-то чужие вещи. Батарея, которая, кажется, работала в среднюю силу, но все равно толком не грела. Стены окрашенные в бледно-зеленый, больничный какой-то. Олег с детства больниц боялся, а тут…       — С тобой тут Серёжка жить будет, — говорит женщина в это время, выхватывая из рук Олега чемодан и перетаскивая его к койке. Пакет с остальными вещами Олег ставит на пол, потирает костяшки, осматривается. На первое время пойдет, даже лучше. Вроде ничего сверхъестественного нет. — Ты тараканов сильно боишься?       И тут Олег поднимает непонимающий взгляд, сжав губы и округлив глаза. Тараканы были и в том доме. Они с матерью их не травили в последнее время, и они часто приносили Олегу дискомфорт, да и он как-то не думал, что тут его ждет такая же участь.       — Не то чтобы сильно…       — Ну ты не пугайся! У нас с ними в последнее время проблемы, но скоро все решим, — обещает женщина, и Олег все же ей кивает.       Пока женщина разбирает его вещи, спешно раскладывая их по кровати, Олег молча бредет к окну между двух коек, замирает около и осторожно отодвигает шторку пальцем, выглядывая в окно. Вид открывался на небольшие советские девятиэтажки. Прямо в окно упирались ветви дерева, что росло рядом. Комната располагалась на втором этаже детского дома, всего их тут было три: на первом была выделена небольшая, но светлая столовая и сам главный вход; на втором и третьем — комнаты воспитанников. Еще у входа в интернат Олег заметил автобус, стоящий у забора. На нем вывозили и завозили детей, и мысленно Волков уже готовился к новой жизни, где-то на подкорке сознания понимая, что отсюда он так просто уже не выйдет.       — Добро пожаловать, — раздался за спиной женский голос, и Олег глянул через плечо на Татьяну Ивановну, что довольно сложила руки на груди и осмотрелась, убедившись, что устроила полный уют для проживания, насколько здесь это было возможно. — Сейчас обед закончился, поэтому все разбегутся по комнатам. С Сережей хоть познакомишься! Хороший мальчик.       Олег лишь машинально кивал, слушал, но сам погружался в свои раздумья. Всё ещё надеясь, что он увидит свою мать, он думал о том, сколько ему тут торчать. Тут были все пригодные условия для жизни и несколько недель Олег бы спокойно мог тут прожить. Хотя, глядя на всех детей, что снували по коридорам, приходило понимание, что они тут уже давно, выучили все коридоры и углы, всё изучили и привыкли к происходящему, а Олег, записавшись в новоиспеченных, ещё совсем зелёный и напуганный обстановкой, даже думать боится, как тут придется приспосабливаться. Новая местность, вероятно новые знакомства и новые люди…       Когда воспитательница покинула комнату, оставив Олега одного, мальчик все-таки дал себе волю: прошелся, детально осматривая всё, что падало на глаза. На комоде лежала небольшая стопка из книг, и Волков осторожно коснулся обложки одной из них: приятная на ощупь, а приоткрыв её, на листах внутри красовались картины великих художников. На одной из картин он задержал взгляд, с интересом рассматривая, а потом опустил глаза на надпись внизу. Валентин Александрович Серов, “Девочка с персиками”, одна тысяча восемьсот восемьдесят седьмой. Олег хотел было посмотреть что-то ещё, перевернув страницу, но в этот момент за спиной тихо заскрипела дверь.       — Ты кто?       Олег резко обернулся, приоткрыв рот, но замерев, смотря на рыжеволосого мальчика, остановившегося в дверях комнаты. Рыжий одет был в фиолетовый свитер с совенком с большими глазами. Огненно-яркие волосы были ему прямо по плечи, и глаза голубые, уставившись на Олега, будто играли нежным огоньком, ресницы едва заметно вздрагивали. Олег сначала его с девчонкой спутал, но присмотревшись, убедился, что это тот самый Серёжа.       — Я Олег, — тихо пробормотал он, отступая от комода, чтобы не смущать этим знакомого. — А ты… Серёжа ведь, да?       — Разумовский, — подтверждает он, а сам тоже медленно движется в сторону своей кровати, не отрывая заинтересованного взгляда от Олега. — А ты Волков? Мне рассказывала о тебе сегодня Татьяна Ивановна.       — Да. Мне сказали, я с тобой буду жить временно, — Олег наконец-то опускается на койку, и та жалобно скрипит пружинами, слегка проваливаясь под весом Волкова.       — Временно? — глаза Сергея округляются, будто ему сказали что-то абсолютно бредовое, и он тоже плюхается на свою койку напротив, смотрит пристально на Олега и щурит глаза. — Тут всем такое говорят. Мне тоже похожее говорили. Мол, не парься, бабушка за тобой скоро придёт, — он хмурит тёмные брови, бегая взглядом по полу и сжимая губы. Наверное, злится. — Год прошел уже.       Олег сочувствующе наблюдает, как новый знакомый молчит и что-то обдумывает, но вслух так и не произносит. Волков с этой минуты даже надежду теряет. Неужели за ним правда никто не придет больше? Придется жить тут и привыкать, как все остальные. Едва двигая губами, он решается спросить:       — И… что, прям совсем ни за кем не приходят?       — Ну, вообще приходят, — вдруг говорит рыжеволосый, встрепенувшись и подтянув рукава свитера к костяшкам, с ногами забираясь на постель. — Только другие люди. Петьку, до тебя здесь пацан был, забрали вот через месяц. Семья какая-то. Не его только.       — И что сейчас этот Петька ваш?       — Ну, не наш уже, — хмыкнул Серёжа, морща едва веснушчатый нос. — Живет где-то. Никто не знает, что с ним. Воспитательницы сказали, что там, где он сейчас, ему намного лучше.       — А… вот как, — Олег задумчиво смотрит в стену слева от себя, а потом тяжело вздыхает. — А ты? Веришь в то, что за тобой придут?       Серёжа замолкает. Хмурится только больше, пальцы собственные перебирает тревожно, по-нервному. Голову склонил и не говорит ничего, и до Олега доходит, что вопрос этот был лишним. Он только рот открыл, но ничего не сказал. Хватит на сегодня его вопросов. По Сереже заметно, что он и сам не горит желанием отвечать на такое личное, интимное шибко.       — А во сколько ужин тут? — меняет тему он, и Сережа выдыхает шумно, расслабленно, а то будто на иголках.       — В семь вечера, — поднимает он голову. — Отбой в девять. По праздникам — в десять.       Олег запоминает, а сам сидит и смотрит на Сережу, на его волосы длинные, на пальцы. Интересный, только неприступный какой-то, неразговорчивый. Пацан с виду ровный, не из агрессоров, как показалось. Сейчас вот, сидит, тянется к книжкам своим про искусство. Образованный видать, или любопытный, вкупе со своим умом, раз книжками такими интересуется вообще. Олег такие, честно, не понимает. Картинки красивые, рассматривать прикольно, но изучать — не его. Ему больше интересны были всякие-разные рассказы о подвигах отца. Тоже сказки в каком-то смысле, только реальные, и происходили с родным человеком. Очень захватывало. Жаль вот только, что все это так резко оборвалось. Иногда Олегу кажется, что он завис на стадии отрицания, ибо все еще забывает порой, что папы больше нет и не будет.       Столовая оказалась достаточно вместительной, чем показалась на первый взгляд, когда воспитательница быстро водила Олега по этажам, показывая что и где. Сейчас можно было рассмотреть поближе. Штук двенадцать столиков, на каждый рассчитано по четыре человека, рядом скамейки, на которые уже успели усесться большинство ребят. Девочек было значительно меньше, а вот мальчишки собирались обычно за одним столом, баловались, едой раскидывались, пока не прикрикнет воспитатель и все тихо прижмутся к своим местам. Повариха терпеливо раздавала всем тарелки с борщом на мясном бульоне, пока дети хватались за вилки, ложки и ножи.       В основном тут все были одного возраста, и Олег чувствовал себя достаточно комфортно, стоя в очереди за своей порцией на ужин. Сережа с ним не пошёл, сказал, что не голоден и сразу улегся в кровать, включив небольшой ночничок над койкой и взяв в руки книгу. Олега чуть ли не выпроводил на ужин, только бы его не трогали тут. Волков, пройдя по всем коридорам во второй раз, как-то понял, что ничего сложного в них нет, и запомнить тут все не составит труда, и карта не пригодится в этих “лабиринтах”.       Он уже приметил у окна место с тремя мальчиками, которые что-то бурно обсуждали. Раз он здесь надолго, имеет смысл как минимум познакомиться со здешними воспитанниками. Когда очередь подошла к нему, и повариха отточенными движениями загребла ему борща из большой кастрюли, он принял тарелку и медленно поплелся в сторону нужного места. В душе что-то тревожилось, он совсем по-детски переживал, что его не примут, что скажут, что с ним неинтересно и выгонят из-за стола. Но Олега учили не сдаваться, когда он уже на пути к цели, поэтому, делая неспешные шаги, он все же пересиливал себя. Мальчики заметили Олега уже когда он к ним встал практически вплотную. Один из них тут же встряхнулся, улыбаясь во все зубы и двигаясь, чтобы к ним подсели.       — О, а я слышал о тебе. Новенький? — сказал коротко стриженный сидящий напротив. — У тебя фамилия еще эта… с собаками связана, да?       — Волков, — тихо подсказывает Олег, немного помявшись, но опускаясь рядом с другим мальчиком, тоже с темными волосами и особенно светлой улыбкой. — Да, я Олег.       Поставив тарелку с супом на стол, он протянул руку мальчику напротив.       — А я Вовка Ефимов, — представляется он тоже, протягивая руку для рукопожатия в ответ. — Это Стёпка Пономарев, — он указывает на мальчика-брюнета рядом с Олегом, а потом смотрит на особо молчаливого рядом с собой, хмыкнув. — А это Русик Акимов.       Русик, поджав губы, смотрит на Олега, только кивая. Вова приободряюще толкает его локтем в бок, и тот ежится.       — Ну он молчаливый у нас, неразговорчивый. В своих мыслях, но в тихом омуте, — поясняет он, а Стёпа, сидящий рядом, берет ложку и возвращается к борщу. Олег же тихо сидит и смотрит на эту троицу, пока что не сильно заинтересованный в общении. — Ты колись, к кому там тебя подселили? Не к Натке случайно, не?       — Нет, — мотает головой Олег, а сам задумчиво тычет пальцем в ложку. — К Серёже.       Повисло странное молчание, и Волков приподнял бровь, осматривая мальчиков, которые переглянулись и все скривились. Олег уже хотел спросить, но тут Степка подал голос первым:       — Это к Разуму-то? — и снова молчание секундное. — Не завидую.       Волков смотрит на остальных, те молчат, но по ним видно, что они полностью такого же мнения о данной ситуации. Олег выпрямляется, ложку берет и зачерпывает борща, дуя на него, будто ничего и не было.       — А в чем дело-то? — задумчиво, словно между делом задает вопрос он.       — Ну, Разум… — Вовка чешет выбритый затылок и мычит. — Темная лошадка, короче, понял? Не общается ни с кем тут даже. Противный вообще, как будто его тут бьют семеро, а в основном только заслуженно осуждают. Строит из себя мегамозг. А тут ещё слушок месяцев шесть назад ходил — жуть.       Олег голову непонимающе поворачивает к Стёпе, смотрит, а тот сразу подхватывает:       — Бабку свою до инфаркта довёл, прикинь? Вот и загремел сюда. А родители его погибли до этого, вот и передали пацана в руки старухе. А он её…       — Подождите, это то есть как довел? — вмешивается Олег, мрачнея от всей этой резкой информации о его новом соседе по комнате. А по Серёже с виду и не скажешь, что он довёл кого-то.       — Ну, бабка жаловалась, что в него бесы вселились, — тише договаривает темноволосый, ближе наклонившись к Олегу. — Он вел себя как… псих, понимаешь, да? Я бы тоже копыта отбросил, если б у меня внучок богохулить начал. Бешеный просто.       Олег молчит, ест молча борщ, смотря в него и следя за собственным отражением, все больше и больше хмурясь. Причин верить им не было, но и не верить тоже. Можно бы было спросить у Сергея напрямую, но они ведь едва знакомы. Да и то, как Серёжа весь скривился от обычного вопроса заставляло как-то усмирить свои интересующие обсуждения.       Когда тарелка полностью была пуста, а Олег достаточно сыт, он поднялся, и тут же услышал голос Вовки.       — Эй, Олег, — говорит, и Волков оборачивается, вскинув брови. — Ты там осторожней с ним. Мутный он.       Олег губы жует, мысленно давая себе обещание действительно быть начеку. Сам же новым знакомым быстро кивает, разворачивается и уходит к поварихе, чтобы отдать посуду.       Когда Волков вернулся в комнату на втором этаже, он для начала осторожно заглянул в приоткрытую дверь. Серёжа, как выяснилось, ещё бодрствовал с книгой в руках, спрятавшись почти полностью за неё, от чего видна была лишь его рыжая макушка. Олег принял решение не тревожить сейчас соседа, потому так же молчком он двинулся к своей койке. Все уже было предварительно постелено, хотя почему-то новое место Олегу всё ещё не внушало доверие. Были минусы, которые он чётко видел в пребывании в детском доме, но были и те, которые он чувствовал, но, подобно слепому, не мог их точно увидеть. Будто что-то внутренне подсказывало, что тут что-то не так, и здесь Олег не уживется, но у него не было выбора. Просто так его отсюда не отпустят, и оставалось только надеяться, что за ним придут, как за тем Петькой.       Уложившись в постель, он снова оглянулся на Сергея, формулируя в голове вопрос. Он как-то даже не спросил, как к нему обращаться, поэтому и сейчас по-немому смотрел и то открывал, то обратно закрывал рот, не решаясь. Разумовский его видимо даже не замечал, или просто старался не отвлекаться на пустяки. Точно какой-то заучка.       — Серый, — позвал он, найдя самую простую форму его имени для себя. Сергей замер на секунду, но медленно повернул голову. — А ты долго привыкал к… вот этому всему, а?       — К новой местности? — понял он, отстраненно прикрывая книгу. — Вообще, да. Меня дразнили сначала, девкой называли из-за волос. Воспиталки выбрить хотели, но я вырывался. В итоге только немного подстригли, вот так примерно, — он ладонью показывает на уровне щеки. — А тебя не заставляли?       — Нет, — задумчиво отзывается Олег, а сам смотрит на волосы собеседника. Они у него, кажется, гладкие были. — У тебя крутые волосы.       Они оба замолкают, просто пялясь пару секунд друг на друга, медленно и постепенно краснея от резкого комплимента. Серёжа молчит потому что ему давненько комплиментов не делали, а Олег — потому что просто страшно и смущающе. Почему-то это вырвалось совсем случайно, буквально выпало с языка, а Олег не успел обдумать. Серёжа же удивился такой искренности. В большинстве случаев его только дергали за его патлы, кричали вслед, что, мол, на бабу похож, подстригись наконец. Не встречал он обычно тех, кто говорили, что у него классные волосы. Внутри от одной только фразы все потянуло сладким удовольствием, все органы скрутились от этого добродушного чистосердечия.       — Ты правда так думаешь? — тихо шепчет он, а губы его медленно, нежно тянутся в по-детски светлой улыбке. Этой улыбкой, казалось бы, можно осветить весь мрачный детдом. — Это… приятно. Даже очень.       Олег опешил на секунду, но потом раскраснелся так, что уши начали гореть, а рот непроизвольно тянуться в ответной улыбке. Это было неловко, но до ужаса и дрожи в коленках приятно, особенно только от мысли, что он нашел нужную волну, на которой надо будет говорить с Серёжей. Неуклюже почесав затылок, Волков постарался хоть как-то ответить:       — А, да, правда… здорово. То есть… конечно.       Серёжу это только больше рассмешило, и смех его был заразительно-громкий. Его улыбка и сверкающие глаза начали почти светиться от радости, неловкое молчание наконец-то было побеждено и теперь не было так боязно, что хотелось на стены лезть от молчания. Теперь они счастливо смеялись, как будто все стены между ними разрушились окончательно как минимум на это мгновение. Как будто они всю жизнь вот так смеялись и были знакомы. И этот момент давил на душу в немой поддержке. Возможно, в будущем именно это мгновение станет отправной точкой для чего-то большего, более сильного и крепкого, до хруста костей и скрежета сжимающихся зубов, до зверской привязанности, словно сейчас кто-то случайно спутал две абсолютно разные нити судьбы, и развязываться они не спешат. Смех этот звучал как взлетная полоса в мир нового будущего.       Ночью особенно не спалось. Немного успокоившись, мальчики сидели уже в расслабленной тишине, и Сережа по-прежнему читал книгу, а Олег, ища нужную позу для сна, крутился на кровати, как белка в колесе: то на бок ляжет, укрывшись одеялом, то скинет, то на спину ляжет, на живот, снова на спину. И так бесконечно, пока Серёжа не погасит у себя на стороне светильник, опускаясь головой на подушку. Тогда Олег запоздало вспомнил то, что мучило его весь вечер.       — Слушай… — раздается в тишине хрипло, и Олег приподнимается на локтях, смотрит на Серёжу на другой койке. — А ты реально, ну… бабку свою до инфаркта довёл?       — И ты туда же… Больше слушай этих болванов и бурду их эту! — Серёжа аж на кровати подскочил, чуть ли не агрессивно взмахнув в воздухе руками. Видимо, он был осведомлен о золотой троице, обсуждающих его прошлое пуще своего. — Она уже после меня скопытилась, блин. Зацепились за это, на меня все свесили. Ага, как же…       Олег тянет тихое “а”, задумчиво потирая подбородок. Значит, слухи. Но это и неудивительно даже, да и с чего это он вообще поверил бы в такой бред? Серёжа совсем не похож на мальчика, который вообще в принципе мог бы кого-то до точки кипения довести. На первый взгляд, конечно же. Откуда бы у них вообще была подробная информация того, что случилось с какой-то бабушкой, о которой они ни сном ни духом? Разве что от воспитательниц, да и те вряд ли знали все, что было.       — Вот я и не поверил, — кивает он, и видит, как Серёжа от этого даже медленно успокаивается, укладывается обратно на мягкую подушку, глядя в потолок обесцвеченный. — А что было-то тогда? Или ты не…       — Я с ходу никому не рассказываю о прошлом, — тут же качает головой Сергей, и Олег замечает, как он едва заметно хмурится. Значит нужно примолкнуть. Рыжеволосый же в свою очередь быстренько вновь приподнимается, смотрит на Волкова. — А ты бы вот рассказал? Ну, про семью свою. Прямо сейчас.       Олег задумывается, сам немного сдвигает брови и кусает нижнюю губу. Рассказать напрямую о том, как его била родная мать было бы сложно. Почему-то сейчас это хотелось сохранить где-то глубоко в душе, чтобы никогда не высовывалось и не показывалось, чтобы никогда не выяснилось, что когда-то Олег был слаб и жалок. Чтобы никогда и никто не узнал о том, сколько на самом деле он плакал по ночам, сжимая края подушки и чуть ли не крича в истерике о том, как сильно натирают ушибы и синяки на теле, что порой даже элементарно вдохнуть нет сил и терпения. Рассказать о том, как он дрожащими от страха руками держал ложку, черпая ей кашу собственного приготовления, стараясь не заплакать, пока напротив сидит пьяная, агрессивно настроенная мать, которая может даже сейчас заметить его дрожь и схватить за шкирку, как котенка, пока Олег будет характерно пищать от боли, потому что это повторяется снова и снова, уже седьмой раз на неделе. О том, как тяжело держать улыбку, когда в школе тебя приободряюще бьют по спине, прямо по вчерашнему ушибу под одеждой, когда почти слезы из глаз, до трясущихся в испуге губ.       Олег отмирает, снова возвращается в мгновение, где Серёжа лежит на животе и непринужденно болтает в воздухе ногами, ожидая, когда наконец-то ответят на его вопрос.       — Нет, не смог бы, — честно отвечает он ему, и поворачивает голову в сторону рыжего мальчика с нежными веснушками на носу.       — Я знаю, — мямлит Сережа, словно бы только и ждал этого ответа. — Я чувствую тоже самое.       Они снова пересекаются взглядами, и Олег смотрит в небесно-голубые глаза, понимая, что Серёжа переживал то же самое. Все они здесь пережили частичку того, о чем ежедневно думает каждый воспитанник в этой дыре. У всех когда-то была семья. Все они сейчас обречены лишь на то, чтобы терпеть и переживать каждый день тут, ибо вынуждены сначала дожить до собственного восемнадцатилетия, прежде чем выйти на свободу. Все они вынуждены провести годы детства в закрытом помещении. Все они в одной лодке.       Понимая это, Олег медленно кивает, и Сережа, словно читая его мысли, подавленно поджимает губы, пряча слезящиеся глаза в подушке.       На следующий день, на завтрак Олег приходит не один. Сережа рыжим хвостиком плетется за ним, согласившись пойти в столовую вместе. Вчерашние мальчики по-прежнему сидят за столиком у окна, и, заприметив Олега, Вовка тянет руку, привлекая к себе внимание, мол, погнали к нам. Олег было поворачивается в их сторону, но Сережа резко прижимается к его боку, с ошалевшим взглядом загнанного животного смотря на мальчишек. И Тогда Волков поджимает губы, и, будто и не заметил знакомых, любезно тянет мозолистую руку Серёже.       — Сегодня геркулесовая каша на завтрак. Любишь? — мягко спрашивает он, когда нежная рука Серёжи хватается за его сухую ладонь, и пальцы их медленно переплетаются.       Серёжа, не обратив внимания на осуждающие взгляды знакомой троицы, согласно кивает и снова плывет в теплой улыбке. Даже от обычного взгляда ему в сто раз становится легче, и в мыслях он благодарит судьбу за Волкова, который не стал дергать его за волосы и задирать, как это делали все остальные. Сейчас это было начало чего-то большего.