Меня зовут Серёжа

Наверное, странно, что воспоминание, к которому Птица постоянно возвращается, даже не его. Оно принадлежит Серёженьке, но почему-то так любимо Птицей, что всякий раз, когда нервы сдают, он мысленно возвращается к нему. — Олег… Олег? — зашептал Серёженька, босиком переступая с ноги на ногу на холодном паркете. — Ммм… Что? Серёженька стиснул руки в замок и виновато опустил взгляд в пол. Сейчас была середина ночи, и он проснулся от кошмара на холодном влажном пятне. Серёженька опять описался и в ужасе не знал, что предпринять. Над ним будут смеяться, а воспитательницы отругают и, может, даже побьют. Заметив в соседнем ряду кровать Олега и не придумав ничего лучше, Серёженька направился его будить. — Серый? Что случи… — Олегу даже не нужно было объяснять. Он отлично видел мокрые пижамные штаны и красноречиво горящие щёки Серёженьки. — Всё в порядке… Тебе кошмар приснился? — Я не помню… — глаза защипало от слёз, а ноги совсем околели. — Извини… — За что ты извиняешься? — удивился Олег и поднялся. — Давай сходим до умывальной и застираем? Серёженька кивнул, так и не подняв голову, пока Олег не тронул его за плечо. — И тапочки мои надень. Совсем замёрз. Тихо они выбрались из мальчишеской спальни, оказавшись в ещё более холодном коридоре. Серёженька поёжился, а Олег схватил его за руку своей горячей ладонью и повёл спешно к умывальникам. Они старались не шуметь, потому что если их заметит смотритель, то наказания не миновать. У Серёженьки от страха и холода крутило желудок, но он шагал настолько легко, насколько мог. — Снимай давай всё! — скомандовал Олег и кинул ему свои шорты. — Наденешь их, пока штаны не высохнут. — Спасибо, — прошептал Серёженька, не зная куда себя деть от смущения из-за такой заботы. — Да забей! Мы же друзья! — Олег улыбнулся и пожал плечами, хотя вид у него был сонный, и определенно он не планировал просыпаться после полуночи, чтобы постирать трусы Сергея Разумовского хозяйственным мылом. Развесив вещи на батарее рядом с кроватью Олега, мальчики уставились на кровать Серёженьки. — Не будешь спать здесь. Мокро. Давай застелем, чтобы другие не увидели? — Сработает? — взволнованно спросил Серёженька, потому что он не представлял, как реально возможно скрыть такое преступление хотя бы от воспитанников. — Вот и проверим! — Олег зевнул душераздирающе и потёр нос. — Заправляй давай… — А я где же спать буду? — Со мной, конечно! — Но… Олег… — Что? — Я не могу с тобой спать. — Почему это? Все друзья могут спать вместе. — Правда? — Честное пионерское! — Что такое «пионерское»? — Пионеры — это люди такие из прошлого. Да не знаю я! У меня так мама всегда говорила, — отмахнулся Олег и, заприметив шорох, обернулся, но там всего лишь Ванька перевернулся на другой бок. — Поторапливайся! Серёженька застелил кровать как полагается, разгладил сверху плешивое покрывало и обернулся к Олегу. — Всё. — Раз всё, то пошли спать! — Иду… Олег не выдержал нерешительности Серёженьки и забрался назад в свою постель первым. Потянувшись, он улёгся удобно и взглянул на Серёженьку устало: — Ну? Залезай давай! Наверное, завтра они оба получат за такое поведение. Возможно, их даже будут высмеивать другие мальчишки. Но Серёженька никогда не спал с друзьями в одной кровати, да и ноги покрылись гусиной кожей от гуляющих по приюту сквозняков, поэтому он набрал в грудь побольше воздуха, словно перед нырянием в ледяную воду, и юркнул под одеяло нового друга. — Пф! Твои волосы лезут мне в лицо! — тихо посмеялся Олег, когда Серёженька положил голову на подушку, поэтому пришлось развернуться к нему лицом. — Извини… Так лучше? — Да. — Спасибо… — Это пустяки! Серёженьке хотелось сказать, что это не пустяки, и никто другой бы этого для него не сделал, но Олег уже к этому моменту уснул. Какой быстрый! Нужно было придумать, как его отблагодарить за помощь. Серёженьке всё ещё не верилось, что можно обратиться к кому-то ещё, кроме Птицы. Птице не верилось тоже. Но Серёженька закрыл глаза, и тепло под одеялом быстро убаюкало нервного ребёнка, а рука Олега вокруг талии подарила странное ощущение, что вместе они справятся со всем. Неожиданно Птица тоже доверился этому чувству и под покровом ночи сделал какую-то глупость — зачем-то чмокнул Олега в губы. Устыдившись своего порыва, он развернулся в руках Олега и зажмурил глаза, делая вид, что всё это было лишь сном и шуткой! — Волосы! — проворчал Олег, убирая рукой рыжие пряди Птицы от лица, но всё же затих. Птица так и не понял, спал ли Олег во время поцелуя или нет. Он очень надеялся, что да, потому что не знал, как это можно было бы объяснить. На следующий день Олег ничего не спросил, и через день тоже. Олег был либо слишком хорошим другом, либо огромным засоней. Так Птица и решил. Птица лишь кивает на прощание после ужина и заявляет, чтобы Олег выбрал вариант, при котором он уйдет навсегда, потому что иначе они жить не смогут. Таково решение Птицы, потому что быть рядом больно. Странно, потому что «боль» — это совсем не чувство Птицы, однако столько всего уже случилось с ним, что это слово стало едва ли не синонимом его жизни. Возможно, он сам виноват. Голодный шёпот порой приходит к нему — «убей-убей-убей-убей» — и Птица слепо подчиняется этому чувству. Да, он не чувствует раскаяния, но и куча профессиональных убийц его не чувствует, так почему он должен? Сергей просыпается в восемь утра в приподнятом настроении. Он выспался, а рядом видит сны Олег. Вчера был тяжелый день, объявился Птица, но Сергей так и не слышал его голоса. Если это существо здесь, значит, Сергей снова может сойти с ума. Сколько бы Олег ни убеждал, что с Птицей не будет проблем, он-то знал, что Птица — это и есть проблема. Особенно Сергея беспокоит то, какие отношения связывали этих двоих. Он и не представлял прежде, что был настолько близок с Олегом. Птица смог его обмануть, а Олег просто плясал под его дудку и в итоге получил свинец в грудь. Иногда Сергею кажется, что Олег в самом деле ненормальный, если остаётся с ним, однако потерять его страшно, пусть и правильно. Слишком много бед создал вокруг себя Сергей Разумовский, чтобы ему помогали с ними разобраться. Сергею неприятно думать, что, возможно, это любовь. Меньше всего ему хочется привязывать Олега к себе этим чувством, особенно к Птице. — Так… ты любишь меня? — спрашивает Сергей за завтраком, пока Олег у плиты переворачивает панкейки. Им через час уже нужно быть у психиатра, а Сергею вдруг очень хочется поговорить о вещах, которые он усиленно прятал в себе несколько недель. Он понимает, что если не наладит связь с Птицей, то не узнает никаких подробностей о своих единственных отношениях, потому что Олег неуклюже застывает на месте. Они уже ругались недавно, что тот всё держит в себе, из-за чего оказывается в беде, и вот снова. — Само собой, Серый. К чему вопрос! — Нет, не по-дружески. Забудь вообще про дружбу. Ты сам велел мне определиться с тем, как я к тебе отношусь. А ты сам решил, как относишься ко мне? — Я знаю, как я к тебе отношусь. — И как же? Как к больному другу? Потому что мне кажется, что именно так ты ко мне и относишься. Не то чтобы у тебя не было причин так делать, — Сергей тяжело вздыхает и пялится на своё отражение в кружке с кофе. — Но это тоже неравные отношения. Ты просто позволяешь мне всякий раз быть ребёнком и сносишь все мои капризы вместо того, чтобы обсудить со мной своё недовольство. — Мы опять об этом… — Олег качает головой и ставит перед Сергеем душистую стопочку панкейков. — Серый, давай начистоту, мы оба набедокурили. Если ты думаешь, что в случившемся есть только твоя вина, то это не так. Да, возможно, тебе я ничего не сделал, но Птица тоже сошёл с ума не просто так. — И всё-таки, Олег, что ты сам решил? — Хорошо, — Олег садится за стол, кладёт пару пухленьких блинчиков на тарелку и заливает их вишнёвым сиропом. — Я тоже думал всё это время. И я совершенно не горжусь своим поведением в прошлом. Ты, конечно же, скажешь, что у меня была работа, и я соглашусь с тобой. Мы оба хотели достичь своих целей. Но всё думаю над тем, что говорил мне Птица. Ты пробыл практически год в тюрьме, а я узнал об этом только тогда, когда ты мне позвонил. — Это звонил не я, — Сергей тоже принимается за еду, но замирает. — О, наверное, я понимаю. В смысле, я не могу понять всего, но, наверное, не приезжать год к парню, с которым ты спишь, — это не лучшее решение. — Знаю, — Олег явно смущён. — И мы не спали к тому моменту уже. Чисто для справки. — Я даже немного рад, что этого не помню. Мне обидно, что ты не заметил различий, но я никогда не знал Птицу так, как знал ты, поэтому, может… Да нет, он точно псих. — Он скорее язва, — улыбается Олег. — Разве я могу быть таким? — Ты и есть такой, Серый. И, говорю, я думал надо всем, что случилось. Я был неправ. Я считал, что если мы вместе, но никогда не говорим об этом, то всё нормально — мы всё ещё друзья. Большую часть времени мы просто зависали, ввязывались в драки, строили планы на будущее, но иногда мы целовались, когда нам этого хотелось, или занимались сексом. Для меня это всё было привычным. Я понял, что ты обиделся на меня, когда я ушёл в армию, но я пожертвовал, как я считал, этой близостью ради своего будущего. — Не думал, что когда-либо скажу это, но, Олег, ты такой тупой, — Сергей бьёт себя ладонью по лбу, настолько ему стыдно за любимого. — Что за секс по дружбе? Ты пересмотрел романтических комедий? — Да, я знаю, — Олег закатывает глаза и улыбается. — Видишь, до меня не всегда сразу доходит. Именно поэтому я дал себе время на то, чтобы решить, как я к тебе отношусь и чего хочу. — И чего же ты хочешь? — у Сергея вдруг во рту пересыхает, и сердце начинает колотиться быстро. — Хочу, чтобы ты вылечился. Хочу, чтобы все части тебя знали, что я тебя больше не подведу. Хочу, чтобы ты понял, что я дурак был, но для меня ты всегда будешь больше, чем друг. Серый? — Олег вдруг протягивает руку вперёд и проводит ладонью по лицу Сергея. — Чего? — Ты плачешь… Сергей резко вскакивает со стула и размазывает слёзы по лицу, которые льются из глаз нескончаемым потоком. Из груди рвётся хрип. Что происходит? Сергей не чувствует ничего, чтобы сейчас так рыдать по-детски. Он вертится по сторонам, не зная, куда уйти, пока Олег не поднимается вслед за ним и не заключает в объятья. — Да всё хорошо, — вздыхает он. — Хочешь плакать — плачь. — Но я не хочу плакать, — шепчет Сергей, хлюпая носом. — Хочешь. Просто это другая часть тебя. Прости меня… — Не извиняйся, пожалуйста, ты делаешь только хуже. Я тоже виноват… — слёзы с новой силой начинают течь, будто кто-то в голове кран включил на полную мощность, и футболка Олега на плече полностью промокает. — Прости. Они стоят так, наверное, минут двадцать, пока Серёжа полностью не успокаивается. Он всё ещё ненавидит Олега очень сильно, но так тепло в этих руках, что он невольно вспоминает про ту ночь в приюте. Что бы ни происходило, а Олег всегда ассоциируется у него с безопасностью. Серёжа мажет губами по шее Олега, и тот судорожно выдыхает. Как же легко его возбудить. — Серый, нам пора собираться к врачу. — Я знаю. И я чуть-чуть, — хитро заявляет он, но, о, чудо, Олег не ждёт его инициативы, а сам целует. Их языки переплетаются, и Серёжа до сих пор весь горит от восторга, когда они так нежничают. — Ого, даже не пришлось тебя вынуждать… — Я исправлюсь, — смеётся хрипло Олег, но ладонью закрывает губы Серёжи, когда тот липнет для продолжения. — Завтрак и сборы. — Зануда, — фыркает Серёжа, но садится обратно за стол и хватает рукой панкейк, чтобы запихнуть в рот. — Доволен? — Более чем, — улыбается Олег. Кажется, у него хорошее настроение, и почему-то Серёжа этому рад. Они собираются быстро. Серёжа видит заготовленный Серёгой костюм на кровати, поэтому просто не парится с выбором — у них всегда был схожий вкус. Широкие тёмно-серые брюки и рубашка с мелкими рюшами — да Серёжа просто красавчик. Заглянув в гардероб, он выбирает шикарную длинную шубу из лисы и фиолетово-серый шарф для лёгкого контраста. Жаль, что для фиолетового пальто прохладно. — Ты на показ мод собрался? — первое, что спрашивает Олег, когда видит Серёжу. Ну, конечно! На нём-то обычные чёрные джинсы, водолазка и пуховик графитового оттенка. — Кто-то из нас же должен быть красивым, — Серёжа вздёргивает нос. — Тем более я отправляюсь на пытки скукой. Я должен отлично выглядеть. — Это просто сеанс… — Да, но я не люблю психиатров. Тюрьма — не место для них. Это Птица понял очень быстро, когда на Сергея едва не напали и не изнасиловали. На Сергея! Главного зануду! Сергей извинился и даже попытался прибегнуть к знаниям законодательства, да только больные ублюдки не собирались дослушивать его до конца, из-за чего Птице пришлось показать, кто в этой хате главный. Два трупа красноречиво валялись у его ног, когда заключённые устроили панику. Птица только расхохотался и размазал кровь по лицу. Бойтесь меня! Я страшный и ужасный Сергей Разумовский! Не подходите ко мне! Я не петух, и вам придётся уважать мои законы, грязь! Птицу ужасно раздражал тот факт, что его посадили в тюрьму, как мерзавцев, воровавших, насиловавших и убивающих людей ради развлечения. Птица не был одним из них. Он следовал своей великой цели и уничтожал лишь тех, кто заслуживал смерти. Он даже пощадил майора Грома и теперь думал, что зря, потому что эта гнида отправила его сюда. Птица позвонил Олегу, как только прибыл, но тот был вне зоны действия сети. Отстой. И что ему здесь оставалось делать? Он взял за правило постоянно тренироваться, найти точки влияния в этой системе и ни в коем случае не выпускать никого, как это произошло из-за стресса в первые дни. Больше трупов они себе позволить здесь не могли. — Сергей, рад снова Вас видеть, — улыбнулся Вениамин Самуилович. — Не могу ответить взаимностью, — хмыкнул Птица, прекрасно понимая, что ничего хорошего сегодня не будет. Психиатр Вениамин Рубинштейн нацелился на него, как узнал о двух трупах в СИЗО и странном поведении Сергея Разумовского. И вот уже четвёртый месяц проводил над Птицей эксперименты. — Ну что же Вы, голубчик, я пытаюсь Вам помочь. — Вы пытаетесь доказать свою теорию. Сколько государство отваливает Вам за то, что Вы пытаете заключённых? — Ох, батюшки! Какие пытки?! Это процесс лечения, — усмехнулся Вениамин Самуилович. — Мы не наказываем Вас. Наоборот! Помогаем раскрыть потенциал. На кушетку его! Птицу схватили под локоть и потащили в уже знакомую маленькую комнатку с тусклым мерцающим светом, вызывающим тошнотворные спазмы. Нет! Он оттолкнул одного охранника и ударил в морду другого, намереваясь сбежать, и это всякий раз было бесполезно. За дверью обитало ещё больше охраны, и они скрутили бы его в два счёта. Птица оглянулся по сторонам и схватил скальпель. Всё, что угодно, только не снова эта комната. У него от ужаса сжались внутренности. — Не подходите, иначе я себя прикончу, — Птица прислонил к шее холодное лезвие. — Очень сомневаюсь, голубчик, — поцокал Вениамин Самуилович и спокойно нажал на кнопку вызова дополнительной охраны. Птица не шелохнулся. — Вы слишком любите себя и свой гений, чтобы так закончить свою жизнь. И я могу Вас понять. Будь я столь же велик, я бы тоже не стал делать таких глупостей. Птицу передёрнуло от отвращения, и он уже услышал тяжелый шаг за дверьми. Бежать было некуда. Его тошнило от ужаса. Если веселье с электрошоком закончилось месяц назад, то теперь Вениамин Самуилович вкалывал ему какие-то иные препараты, по ощущениям просто выжигающие Птице кровь. Или это были галлюцинации? Птице всё сложнее было находить ощущение реальности. Он знал, что после электрошока и капельниц психиатр проводил с ним какие-то беседы, но Птица просто не помнил их содержания. Он лишь кивал, капая слюной и стараясь вдохнуть больше воздуха в стянутую грудь. — Давайте, покончим уже на сегодня, — приказал Вениамин Самуилович, когда охрана вошла в медицинский корпус. Птица замахал скальпелем, чтобы защититься, но быстро притих, когда к его голове приставили дуло автомата. Сукин сын был прав, Птица не хотел умирать. — В процедурную его. Птица трепыхнулся, но скорее для вида. Всё было бесполезно. Он сжал зубы и даже невольно затормозил перед входом в помещение, но его пихнули внутрь, и сердце упало в пятки. Ему никто не поможет, сколько бы Птица не просил об этом. Он дёрнулся, но его ударили прикладом, и он упал на пол. — Заключённый, не рыпайся! Птица зарычал, ощущая бессильную ярость, вскочил и бросился на толпу охранников, которые несколькими ударами повалили его, а после привязали к специальному креслу-кушетке. Если бы Птица мог бы плакать, то он начал бы, но с его губ слетел лишь шёпот: — Пожалуйста, нет… — Его лечат, а он ещё сопротивляется! — засмеялся один из охранников. — Ненормальный маньяк! Птица дёрнулся, насколько мог, и плюнул ему в лицо. — Я убью тебя! Я всех вас сожгу, ублюдки! Вы будете гореть за всё это! — Да-да-да, — охранник ударил Птицу по лицу, из-за чего из носа хлынула кровь. — Каждый из вас тут так чирикает. Гнить тебе в тюрьме до конца дней. А ещё такое выкинешь, и я заставлю тебя слизывать грязь с моих ботинок, тварь. — Димон, кончай там угрожать. Док хочет начать лечение! Охранник похлопал развязно Птицу по щеке, и тот зарычал на него, словно бешеная собака. Дверь захлопнулась, и по телу забегали мурашки страха. Птица всегда был самым отважным и злым, но даже он отчаянно боялся. Всякий раз в такие моменты контроль над сознанием начинал ослабевать, и Серёженька норовил выскочить на помощь. Птица не мог позволить маленькому ребёнку пройти через это. Он был защитником, был обязан спасти их всех. Птица слышал, как Сергей просил его поменяться местами. Он слышал и Серёгу, который жаловался на то, что Птица вечно крал их время. Иногда он говорил с Сергей-Сергеем, для которого всё виделось сном без страданий. Птица не мог дать им почувствовать это на себе. — Пациент готов! — улыбнулся Вениамин Самуилович, входя в процедурную. — Как настрой? — Как перед казнью. — Боевой! — полностью проигнорировал тот Птицу. — Это хорошо. Это поможет Вам раскрыться. — Вы можете это прекратить? — Очень хотел бы, но не могу. Я наблюдал за Вами, Сергей. Ваша болезнь особенная. Если мы выпустим весь Ваш мрак, то Вам станет легче. И Вы сможете принять себя. — Но я принимаю себя! — Если бы Вы себя принимали, то у Вас не было бы столько состояний. — Дайте мне позвонить! Я хочу позвонить! — Вы же знаете, во время терапии общение с внешним миром под строжайшим запретом. — Всего один звонок! — Нет! — запретил чётко Вениамин Самуилович, и Птица начал задыхаться. — Всё будет хорошо. Мы почти закончили с лекарством. Через пару месяцев переведём Вас на таблетки и оставим только беседы. — Пару месяцев?! — прохрипел Птица с трудом. У него в голове что-то заклинило. Он никак не мог сообразить, что из себя представляла «пара месяцев». Мысли отказывались формироваться, а в руках вновь появилась мелкая дрожь, как после электросудорожной терапии. — Да, голубчик, лечение проходит хорошо, — кивнул Вениамин Самуилович и натянул медицинские перчатки. Птица услышал привычный шум металлических инструментов о лоток и обмер. Психиатр достал несколько шприцов. — Включим музыку или кино? — Не надо… — Птицу затрясло. — Значит, кино. Вениамин Самуилович поставил лоток со шприцами рядом с кушеткой, и Птица не смог оторвать от них глаз. Все его руки уже были обколоты, но психиатру было мало издевательств над ним. Птица всё не мог понять, чем они заслужили такие пытки? Даже он никогда не мучил так тех ублюдков, как теперь поступали с ним. Вениамин Самуилович запустил советский фильм и снял колпачок с первого шприца. Желтоватая жидкость брызнула с кончика иглы. — Сергей, мы приступаем… Птица забился в ремнях, как сумасшедший, заорал, завыл от ужаса, не зная, как спастись. Все мышцы задеревенели, и в крике его было столько мольбы, что психиатр даже поморщился. — Не надо! Прошу! Не надо! Хватит! Хватит! Нет! Хватит! Но Птицу никогда не слушали. За первым препаратом ввели и второй жидкий яд, потому что Птица перестал воспринимать реальность. Он услышал размеренный стук метронома поверх звуковой дорожки фильма, и кожу запекло так, словно её облизывали адские языки пламени. Комната вдруг показалась такой большой, а сам Птица стал очень маленьким. Кости ломило, и его скрючило на кушетке от боли, но он не мог понять, реальной или фантомной. Иногда Птица находил на своём теле гематомы после процедур, но не помнил, как они появились. — Ну что, Птица, поговорим? — послышался громкий шёпот голосов, мечтающих всех убить, и Птица задрожал, пытаясь прижать ноги к груди, но обездвиженность не позволила. Скользкие профессиональный пальцы психиатра скользнули в трещину его разума. — Нам нужно настроить связь между Вами и другими, — тучный психиатр смотрит на Птицу с вопросом. — Птица? — Как Вы поняли, что это я? — По Вашему приветствию и общению с Олегом. — А он как обычно ничего не понял, — усмехается Птица, совершенно не расстроенный этим. Он звезда, которая так и не получила Оскар. — Думаю, он вполне может это знать, просто ему не хочется вас разделять. — Тогда у меня для него плохие новости! — Вы не хотите, чтобы он принимал все ваши стороны? — Я хочу, чтобы он умер или как минимум свалил на свою войну поскорее. — Причина Вашей злости? — Личная неприязнь, — улыбается наиграно Птица и закидывает ногу на ногу. — Его боготворят остальные, а я считаю, что он нам мешает. — Мешает в чём? — Достичь величия. Заняться тем, к чему душа лежит. Влюбиться. — Это Ваши личные причины? — уточняет психиатр, и Птица морщится. — Не слышал ни от кого прежде об этом. Почему Ваш друг мешает Вам влюбиться? — Следующий вопрос. — Если Ваш друг уйдёт, как Вы хотите, не сподвигнет ли это Вас или других сделать что-нибудь, чтобы привлечь внимание к себе? — Следующий вопрос. — Если Ваш друг останется с Вами, Вы планируете и дальше вступать с ним в интимные отношения? — Следующий вопрос! Док, а будет что-нибудь интересненькое сегодня? Мне скучно… — Вы не ответили ни на один. — Я мастерски их проигнорировал. — Хорошо, — улыбается психиатр и качает головой. — Давайте вернёмся к тому, что Вам нужно вновь научиться слышать других. — Я их слышу, — отмахивается Птица. — От того, что они считают, что меня нет, я не исчезаю. — Тогда Вы намерено не хотите с ними поговорить? — Там нет никого, с кем бы я мог поговорить. — Потому что? — Потому что теперь там есть только это чудовище Сергей, который мечтает от меня избавиться и счастливо зажить с Олегом. Он даже стащил мою идею Чумного доктора, потому что у него нет собственной фантазии! — А разве причина не в том, что он пытается просто с Вами связаться? — предполагает психиатр, но Птица не может в это поверить. Он слышал мысли этого незнакомца в их доме. Ревнивый мерзкий человечишка. — Он не пытается. Он надеялся, что меня больше нет. Хотя я не могу его винить. Я слишком долго не пускал его поиграть, — смеётся Птица каркающе. — Давайте всё же попытаемся с ним поговорить? Это пойдёт Вам обоим на пользу. Вы сможете узнать друг друга заново. Без каких-то ожиданий. В последний раз, когда мы говорили с Сергеем, он переживал, что не может с Вами общаться, а потому не знает, как ему себя вести. Он не знает Ваших планов. — Никто не знает моих планов, — веселится Птица. — В этом часть моей харизмы. Спонтанность и шик. Сегодня я могу валяться на диване, а завтра перерезать чью-нибудь глотку. Знаете, человек-настроение! — Серёженька говорил, что Вы всегда были очень справедливы. Птица замирает и сглатывает. Всё веселье мигом испаряется. Он скучает по этому ребёнку, который почему-то в один миг стал его бояться, а ведь Птица считал себя хорошим братом. — И что? — Вряд ли Вы бы стали убивать без причины. — Вы новостные сводки видели? — вздёргивает бровь Птица. — Около сотни жизней. Разве не впечатляет? — Это мы и хотим понять, Птица. Что привело гордого и справедливого Сергея Разумовского к жизни массового убийцы? — Реальность. Можно следующий вопрос? — Расскажите о тюрьме. Никто из личностей не помнит этот год. Лишь небольшие обрывки. Все сказали, что тогда только Вы управляли сознанием. — Большую часть времени, — хмыкает Птица, ощущая, как дрожь пробегает по телу. — Олег… Олег… — шептал едва различимо Птица, не понимая, где он находится, и почему ему так больно и холодно. Он лежал на вонючей койке. Всё его тело скручивало судорогой, и руки конвульсивно дёргались, хотя Птица пытался взять их под контроль. Почему он в таком состоянии? Рядом с койкой стояло ведро с блевотиной, и противно пахло кислятиной. — Пришли в себя, голубчик? — Вениамин Самуилович зашёл в процедурную и приблизился к кровати. Он протянул руку, чтобы погладить Птицу по волосам, но тот зашуганно дёрнулся в сторону, боясь, что от прикосновения последует боль. — Не трогайте меня! — приказал он. — Ваша мерзкая рука не может меня трогать. Только попробуйте ещё раз, и я переломаю Вам кости. — Хо-хо! Кого я слышу! — с воодушевлением потёр ладони Вениамин Самуилович. — Кажется, мы, наконец, добрались до нужного результата. Хотите кого-нибудь убить? — А Вы как думаете? — усмехнулся в ответ Птица, пытаясь сесть, но это было сложно сделать с дрожащим телом. Нужно больше тренироваться. На языке почему-то чувствовалась горечь: то ли от блевотины, то ли от препаратов. — Пост 758, — проговорил громко Вениамин Самуилович, и динамики ожили и зашуршали. — Да, доктор Рубинштейн? — Заводите обезьянку. — Две минуты. — Чего Вы хотите? Шоу Вам показать? — Ты сдерживал свою жажду крови больше полугода. Мне не хочется больше заставлять тебя мучиться. Я хочу, чтобы ты принял себя. Все свои тёмные стороны, чтобы стать совершенной здоровой личностью. — Я и так совершенен, — Птица вздёрнул подбородок и сел прямо, закинув ногу на ногу и звякнув цепью. Его мутило, и перед глазами расплывались предметы, но он не подал виду. — Вы хотите утолить мою жажду, но её нельзя утолить лишь одним человеком. Все вы должны умыться собственной кровью. — Интересно… — кивнул Вениамин Самуилович и протянул Птице скальпель. — Так ли ты кровожаден, как я видел… Дверь скрипнула, и в сумеречную процедурную втолкнули Гермеса. Птица не знал настоящего имени этого мужика, но тот толкал здесь герыч и траву, а также помогал проносить разные колёса. Сам Птица отоваривался у него, чтобы снизить действие препаратов, которыми его накачивали. Недобрый холодок пробежал у него по спине. Они всё знали. Эти подонки всё знали и решили забрать его волю таким способом. Отобрать последний ключ к спасению. Гермес удивлённо смотрел на психиатра и Птицу, когда тот заорал злобно и бросился на него со скальпелем. Гермес увернулся и ударил Птицу в живот. С прикованной ногой драться толком не получалось, но Птица уклонился от нового удара, развернул скальпель под другим углом и воткнул его мужику в бочину. Гермес застонал и злобно заорал: — Что я тебе сделал, Разумовский?! — А разве нужна причина? — отскочил Птица и стряхнул с плеча невидимую пылинку. — Мне просто твоя рожа не нравится. И твоя смерть — лучшее решение этой проблемы. — Ах, ты сука! Птица вывернулся, шмыгнув под его рукой, умело выдернул скальпель и одним лёгким движением из-за спины перерезал Гермесу горло, прощаясь со своей возможностью выкарабкаться отсюда живым. Нужен другой выход срочно. Он облизал пальцы, вымазанные чужой кровью, и улыбнулся безумно, упав на колени от усталости. Перед ним кафельный белый пол окрашивался в алый. Огромная туша Гермеса булькала и вздрагивала. — Слышите этот звук? — поинтересовался Птица у Вениамина Самуиловича. — Какая песня! А можно мне ещё одного? Вениамин Самуилович только улыбнулся. Сукин сын. Последние месяцы тюрьмы Птица помнил плохо. Иногда воспоминания перебивались на сон, но какой? Птица знал, что все Сергеи напряжённо сидят в доме, но кто-то всё же пользовался временем, когда у него из-за таблеток гасла реальность. С ужасом он осознал, что больной психиатр добрался до Сергей-Сергея, и у Птицы просто не получалось его защитить. Он начал паниковать, потому что сам уже не понимал, чего творил. Не понимал, его ли это были мысли или чужие. Не понимал, он ли создал Чумного доктора или он и есть Чумной доктор. Голоса больше не шептали Птице об убийствах, он признал их, и сам стал шептать вместе с ними. Сначала неразборчиво, а потом всё громче и громче. «Кто всех убил? Да это ж не я! А, может, и я? А у Вас есть доказательства? Впервые вижу эти фото! Если Вы спросите меня про лабиринт, то я отвечу, что строил его для себя. А, может, и нет? Кого бы я хотел убить? Игорь Гром, подойдёт? О, я бы разобрался с ним с таким наслаждением. Он никогда бы так не страдал, как до встречи со мной… Кто такой Игорь Гром, кстати?» Птица стал путаться в собственных показаниях. Он даже не сразу понял, что стащил у психиатра телефон, настолько его действия стали несогласованными. Птица понимал, что его броня вот-вот лопнет от количества таблеток, которые в него пихали и тестов, которые ему приходилось приходить. Психопат? Да подавитесь! Птице было плевать, он будто умер внутри. Там больше уже даже не ныло. Дрожащими руками, в углу своей камеры, над очком, он набрал номер, который помнил отчётливо, несмотря на дымку сознания, и притворился, что его тошнит на камеру. Длинные гудки заставили Птицу изнывать от ужаса и ярости. Его плечи тряслись от сдерживаемой злости. Он не пришёл ни разу. Он не пришёл за ними. Если эта сука не ответит и сейчас, то Птица… Вскроется нахер, потому что скоро Вениамин Самуилович доберётся до семьи. Нельзя. Никак нельзя позволить этому случиться. — Алло. Птица всхлипнул в трубку, не сдержавшись, и заткнул рот ладонью. — Алло? — Олег… — Серый? Серый! Ты где был, я звонил тебе… — Я в тюрьме. — В тюрьме? — не понял Олег сначала, но его облегчение сразу сменилось беспокойством. — Что значит «в тюрьме»? — В настоящей российской тюрьме, блядь, Волк! — Птица постарался сдержаться, чувствуя, как тремор внутри только усилился. — Мне нужно, чтобы ты срочно собрал команду самых двинутых наёмников и вытащил меня отсюда. — Зачем тебе наёмники? — Заткнись и не задавай сейчас вопросов. Ты думаешь, я тут могу вести светские беседы? — Птица склонился еще ниже к очком. — Ты обязан спасти Разумовского немедленно. Если ты этого не сделаешь, то… — Да понял я, — вздохнул Олег. — Вытащу тебя. Дай мне три дня. Я отправлю тебе сообщение, как будут детали. — Шевелись. — Серый, как тебя угоразд… — Птица сбросил входящий, почистил историю звонков, на всякий случай вынул сим-карту и отключил телефон. Детали он и позже успеет проверить. Спрятав телефон, он вернулся в свою постель, чтобы забыться беспокойным сном, полным кошмаров. Через два дня таблетки добили Птицу окончательно, хотя он держался из последних сил. Теряя сознание, он пытался уцепиться за края своего безумия, но он уже слышал голос Серёженьки, который был напуган фотографиями, подсунутыми Вениамином Самуиловичем. Как можно давать смотреть ребёнку на такое и обвинять его?! Птица закричал обессиленно, он попытался взлететь, но его крылья ныли от боли и не двигались. Он ещё не понял, как в этой тьме сошёл с ума. — Сергей! Сергей! — тараторит тучный психиатр. Птицу трясёт от того, как внезапно он ухнул в эти воспоминания. Будто оно здесь и сейчас. Та же процедурная с темно-зелёными стенами и белой плиткой на полу, тот же запах медикаментов и шум тикающего метронома вместо настенных часов. Ощущение чистейшего ужаса. — Срочно медсестру, — психиатр нажимает на кнопку передатчика и достаёт из шкафа какой-то шприц. Птица начинает вопить, заприметив тонкую иглу, хоть ту и пытаются спрятать, и падает с кушетки. Даже не пытается встать, отползая к двери. Ему кажется, что за психиатром растёт огромная чёрная тень, что сейчас сожрёт его. — Олег! Олег! Олег, помоги! — Всё в порядке, — пытается успокоить его психиатр. — Дышите, просто сделайте… Птица его не слушает, он задыхается и бьётся о дверь, не понимая, как её открыть. — Олег! — он стучится напугано, и сердце барабанит в грудной клетке так сильно, что Птица может с трудом стоять на ногах. Реальность будто пульсирует. — Олег! Олег! Кто-нибудь! — Птица всё-таки открывает дверь и выскакивает в коридор, но Олега здесь нет. Бросил! Ушёл! Как он мог уйти?! Птицу хватают сзади и скручивают. Несмотря на то, что он знает так много приёмов, в этот раз его мышцы отказываются работать. Он изворачивается и падает на пол, хватая ртом недостающий воздух. — Чёрт, нет, неси лоразепам! Тело не поднимается, хотя его теперь никто не трогает. Птицу всего трясёт, и судорогой сводит пальцы. Глаза закатываются, и Птица снова теряет остатки контроля, хрипя. — Серый! — кричит в отдалении Олег, но Птица уже не реагирует. Его тело содрогается посреди коридора, пока он не теряет сознание.

***

Серёжа открывает глаза и морщится, потому что от света горит слизистая и мир кажется калейдоскопом. Он лежит в палате в странной одежде и не понимает, что происходит. Олег сидит рядом и ковыряется в телефоне. Как Серёжа сюда попал? И почему Олег здесь? — Олег? — Серый? Ты как? Тебе лучше? — Да, всё хорошо… Но… почему ты здесь? — Где «здесь»? — А где я? В тюрьме? — Что? Почему ты так решил? — Олег выглядит обеспокоенным. — Потому что это последнее, что я помню…