У тебя больше нет проблем, есть только я

      Чу Ваньнин думает, что просто присвоить чужую вещь — ниже его достоинства.       Однажды за обедом он достает запечатанную плоскую коробочку с носовыми платками и осторожно кладет ее на стол перед Мо Жанем.       — Приношу свои извинения. Собирался выстирать твой платок, но испортил его.       Мо Жань смотрит чуть растерянно, прикидывает, наверное, какой же Чу Ваньнин неумеха, раз не справился со стиркой платка.       Ничего он не стирал.       Платок тонко пах туалетной водой Мо Жаня, и Чу Ваньнин сложил его и убрал в плотный мешочек, чтобы тот не терял свой аромат. Больной.       — Забудь. Я только упражнялся, и вышивка все равно вышла не самой удачной.       Чу Ваньнин молча пялится на Мо Жаня и ждет, что тот рассмеётся своей нелепой шутке. Но он смеяться не спешит.       — Что? Думаешь, не мужское занятие? Меня мадам Ван взялась учить, я пожаловался на скуку по вечерам, — улыбается Мо Жань.       Ценность похищенного платка внезапно вырастает в сотни раз. Чу Ваньнин хочет вернуться в квартиру и проверить, правда ли там ручная вышивка. Но он собирает разбегающиеся мысли и говорит:       — Если бы я знал об этом — не позволил бы тебе его пачкать.       — Брось, — легко говорит Мо Жань и достает из кармана новый платок. На нем тоже вышивка. — Вот, лучше получилось, — он с гордостью расправляет белоснежную ткань. — Хочешь, тебе тоже сделаю?       Чу Ваньнин думает, как выглядит жизнь, когда ты можешь вечерами вот так прекрасно тратить свое время?       — Это не слишком уместно, — говорит он, сглотнув.       — Как хочешь, — пожимает плечами Мо Жань, обида в его голосе едва уловимая, но Чу Ваньнин внезапно научился разбирать даже оттенки эмоций Мо Жаня.       Он ругает себя. Что ему стоило просто сказать “да”? Но он чувствует вину, поэтому отказывается от такого подарка.       — Я говорил с дядей, он готов в любой момент выделить тебе команду. Ваньнин, не противься, — просит Мо Жань, и его темные глаза смотрят серьезно и с легкой печалью.       Чу Ваньнин знает, он выглядит даже хуже, чем обычно. Наверное, Мо Жаню неприятно сидеть рядом с ним. Но тот, кажется, не может пройти мимо чужой беды. Чу Ваньнину так и видится, что в детстве Мо Жань подбирал с улицы всех брошенных животных и тащил их домой, на “радость” жены Сюэ Чжэнъюна.       Может ли быть такое, что Мо Жань чувствует себя никому не нужным? Он рос без родителей, поэтому сам захотел заботиться о других? Но Чу Ваньнин радуется, что попал в его список несчастных. Это жалко, но он подбирает крохи тепла и счастлив от каждой их встречи. Пусть он недалеко ушел от бродячего кота, которого по доброте душевной вымыли и накормили. Он правда рад, хоть и боится, что его вот-вот выпроводят обратно на улицу.       Чу Ваньнин хочет отплатить Мо Жаню, но тот просто не понимает, что он не может полагаться на людей. Не в таком ответственном деле, где в любой момент человек с не самыми чистыми помыслами разрушит все дело. Он не хочет повторения истории. Только Чу Ваньнин обеспечит успех своего детища. Поэтому в сотый раз он говорит:       — Нет.       — Ты взвалил на себя слишком много всего, — говорит Мо Жань и поглаживает коробочку с платками, а Чу Ваньнин смотрит на его длинные пальцы и старается прогнать неуместные мысли. — Когда почувствуешь, что и минуты лишней не вынесешь — набери меня.       Мо Жань кладет на стол визитку и толкает ее по глянцевому пластику.       — Что это? Что ты задумал?       — Расскажу, когда согласишься на мой план.       — Ты в своем уме? Как я соглашусь на то, о чем понятия не имею? — хмурится Чу Ваньнин, но прячет визитку в карман.       — Мы договоримся. И все будет так, как тебе нужно.       — Ты понятия не имеешь, что мне нужно. Ты не знаешь, какими могут быть люди. Ты не знаешь, что такое спасать разваливающийся проект, — Чу Ваньнин говорит все громче и не замечает этого.       Он хочет добавить: “А кто меня спасет? Кто поможет мне?”       — Тише, Ваньнин. Я все понимаю. Не говори больше ничего. Я знаю про “Жуфэн”.       Чу Ваньнин осекается.       — Я знаю, что с тобой происходит. Знаю, что ты не пойдешь за помощью.       Опустив взгляд, Чу Ваньнин снова хмурится.       — Мы обсудим, как это будет, но твое мнение учитывается только до порога моей квартиры. Войдешь — и все, ты в моих руках. Больше не будешь выбирать, приказывать. Только подчиняться, — ошарашивает его Мо Жань.       — О чем ты говоришь? — едва слышно спрашивает Чу Ваньнин.       Ему что, послышалось? Мо Жань предлагает ему... что?       — Ты скоро сгоришь, если и дальше будешь так работать. Ты думаешь, что все зависит от тебя одного. Думаешь, только ты можешь справиться. Я заставлю тебя узнать, что это не так.       — Я понятия не имею, о чем ты, и не думаю, что хочу знать, — говорит Чу Ваньнин и достает визитку, чтобы отдать ее обратно владельцу. Но Мо Жань перехватывает его руку и сжимает так, что края белой карточки сминаются.       — Просто позвони, когда почувствуешь, что не справляешься.       — Как мне поможет… это?       — Тебе пора потерять контроль. Но его нельзя же вот так выбросить в никуда? Я возьму его на время.       Чу Ваньнин путается во всех этих недомолвках. Потерять контроль? Что это, мать вашу, значит? Что он будет делать?!       Мо Жань смотрит на него и не может не видеть пунцовые щеки и закушенную губу. Смотрит и улыбается, словно знает наперед все, что скажет Чу Ваньнин.       — Скажи, Ваньнин, о чем ты думаешь?       — Что ты будешь делать? — вместо ответа спрашивает тот.       — Приходи и узнаешь, — пожимает он плечами, а потом склоняется над столом, так что их носы едва не соприкасаются. — Погоди, ты боишься, что я пытаюсь затащить тебя в постель? — с наигранным изумлением спрашивает Мо Жань.       Чу Ваньнин выдыхает и отодвигается. Постель. Вот оно. Это слово прозвучало. Он боится? Мысли о руках Мо Жаня на теле заставляют задыхаться от возбуждения, и Чу Ваньнин хватает стоящий рядом стакан с водой.       — Не думаю, что в таком состоянии ты можешь трахаться, — безо всякого стыда говорит Мо Жань, и Чу Ваньнин невольно поднимает глаза и смотрит ошарашенно. — Осечки в постели очень сильно бьют по мужскому достоинству. Перманентный стресс и не такие подарочки приносит.       — Ты еще лекцию мне прочти, — скорее по привычке огрызается он.       Мо Жань прав, и его прозорливость злит. Не то чтобы Чу Ваньнин спал с кем-то. Но когда на него накатило одиночество, и он просто решил получить свою порцию дофамина, то… не смог даже этого. Чу Ваньнин стоял под теплым потоком воды, как идиот, сжимал вялый, абсолютно безразличный к его желаниям член.       Тогда он подумал, что это финал его фригидного существования.       От одного этого слова Чу Ваньнину делалось холодно. А ещё он словно видел себя, укутанного в слои одежды, сидящего в самом дальнем углу на вечеринке жизни. Ему не хотелось, чтобы его касались чужие руки, ему не хотелось прижиматься ртом к чужим губам. О том, чтобы раздеться при другом человеке, он и помыслить не мог.       Чу Ваньнин не нуждался в сексе. Он хотел получить разрядку раз или два в месяц. Но только не теперь. Устроившись в "Пик Сышэн", он будто вовсе лишился телесных желаний. Он мало спал, почти не ел. Его мозг работал на пределе, и прочие потребности ушли на задний план.       И вот они проснулись.       Одного голоса Мо Жаня достаточно — уши Чу Ваньнина полыхают от стыда.       — Это не про секс. Я обещаю.       Чу Ваньнин снова прячет взгляд и думает, что он слишком некрасивый, чтобы кто-то захотел его в постель. Он почти не слышит, что дальше говорит Мо Жань.       Встает и уходит.

* * *

      Мо Жань матерится, глядя в спину уходящему Чу Ваньнину.       Напугал. Напугал-таки!       Он врет ему совершенно нагло. Мо Жань хочет Чу Ваньнина. Так сильно, что даже невинные посиделки за одним столом превращаются в пытку. Но он понимает, что навязываться сейчас — только усугублять состояние Чу Ваньнина. И ему внезапно не все равно, как тот будет себя чувствовать. Кто рассказал бы ему такое месяц назад, Мо Жань высмеял бы его.       Но за это время он научился читать Чу Ваньнина. Он знает, что тот СЛИШКОМ сильный. Просить помощи для него — недопустимо. А еще он не верит, что хоть кто-то хочет ему помогать. На Мо Жаня он смотрит так, словно ждет от него насмешки в любую секунду.       Мо Жань боится, что Чу Ваньнин будет теперь прятаться. Но вечером он получает звонок с незнакомого номера. А в трубке слышит голос Чу Ваньнина.       — Я согласен, — говорит тот, и Мо Жань теряется.       — Тебе плохо? Мне приехать? — спрашивает он, потому что Чу Ваньнин, звонящий в полночь — это что-то слишком далекое от нормы.       — Когда мы начнем? — игнорирует его вопрос Чу Ваньнин, и Мо Жань не рискует давить.       — Ты можешь приехать прямо сейчас, я скину адрес, — говорит он и слышит в трубке продолжительную тишину.       — Я приеду.       — Обсудим условия, раз ты согласен?       — Просто делай все, что считаешь нужным. Никаких разговоров, — выдавливает Чу Ваньнин.       — Тогда оденься в самые старые и ненужные вещи.       — Хочешь сказать, что устроишь мне трудотерапию, и я буду красить забор под твои покрикивания? — ворчит Чу Ваньнин, и Мо Жань не сдерживает смешка.       — Ты же не хотел ничего обсуждать. Приезжай, — говорит он и кладет трубку. Ему и самому надо подготовиться.       Спустя полтора часа раздается одинокая трель звонка, и Мо Жань, чуть волнуясь, идет отпирать дверь.       Чу Ваньнин выглядит холодно и собранно. Совсем не похож на человека, доведенного до отчаяния. Он молча снимает тонкое пальто, и Мо Жань замирает. Нет больше привычных строгих рубашек и брюк. На Чу Ваньнине футболка и мягкие спортивные штаны. Видно, как он похудел, но мускулатура на руках выделяется четко. Чу Ваньнин не выглядит слабаком, и Мо Жаню хочется прикоснуться к открытой коже.       Нельзя пока.

* * *

      Чу Ваньнин оборачивается и видит, что Мо Жань с ног до головы в черном, только смуглая шея и лицо открыты.       — Надеюсь, ты не убивать меня собрался, — сухо говорит Чу Ваньнин. — Понимаю, это решит все мои проблемы, но хотелось бы оставить такой вариант про запас.       Мо Жань смеется и указывает рукой в перчатке на дверь.       — Кто же убивает в собственной квартире? — серьезно говорит он. — Я бы позвал тебя на пикник за город.       — Буду знать, — без улыбки отвечает Чу Ваньнин и идет к двери.       Внутри комната выглядит странно. Нет мебели, хотя на стенах видны смутные следы, словно раньше там что-то стояло. Свет дает торшер у входа, и Чу Ваньнин невольно поднимает взгляд к люстре.       Но люстры нет. На ее месте висит только крюк.       — Пора начинать, — говорит ему Мо Жань, хватая обе руки и заводя их за спину.       Чу Ваньнин предсказуемо дергается, но вывернутые руки причиняют боль, а потом его и вовсе утыкают в пол, а на спину кладут что-то неподъемное.       Он шипит и дергается, пока его запястья связывают.       — Мо Жань! — вскрикивает Чу Ваньнин, и в его рот пропихивают полосу ткани так, что она придавливает язык, а уголки губ начинает болезненно саднить.       — Пока ты вряд ли скажешь то, что я захочу услышать, — говорит Мо Жань, завязывая концы кляпа так, что в узел попадают волосы Чу Ваньнина. От боли невольно выступают слезы, и он тут же зло смаргивает их и пытается лягнуть Мо Жаня.       — Забудь о сопротивлении, — говорит тот и вздергивает его с пола. — Не со мной.       Он накидывает петлю веревки на крюк, и Чу Ваньнин наклоняется корпусом вперед, чтобы хоть немного ослабить напряжение в заведенных за спину руках.       — Ты больше не человек. Пока я не решу, что на сегодня достаточно, — говорит Мо Жань, и его горячие пальцы сдавливают горло Чу Ваньнина, а потом на нем затягивается ошейник. — Нет никакого выбора. У тебя больше нет голоса. Нет никакой ответственности. Запомни это состояние “никто-и-нигде”, — шепчет он ему прямо в ухо. — Я решаю, что с тобой делать. Теперь у тебя нет проблем. Есть только я.       После этих слов он отступает и выключает свет. Хлопает дверь, и Чу Ваньнин остается один в темноте.       Он часто дышит, и сердце бьется так, что его всего словно потряхивает. Чу Ваньнин пытается снять веревку с крюка, но любое движение выкручивает руки только сильнее и он, шипя от боли, возвращается строго в ту точку, в которой его оставили.       Чу Ваньнин думает, что Мо Жань полнейший придурок, но он не боится. Первый час. Или два. Он не может понять в темноте, как быстро идет время. От каждого вдоха руки простреливает болью, и он пытается согнуться глубже, но с какого-то уровня веревка натягивается только сильнее. Он постоянно сглатывает слюну, но она все равно течет по подбородку.       И вот, когда Чу Ваньнин начинает дышать все чаще, страдая от пересохшего горла и боли в растянутых мышцах, он пугается. Он не верит, что Мо Жань бросит его вот так. Но сколько он его продержит? Что, если Чу Ваньнин останется калекой? Что, если он потеряет сознание и порвет сухожилия?       Зубами и языком Чу Ваньнин пытается сдвинуть кляп, но его волосы прочно вплетены в узел, и он только получает новую порцию боли.       Пока он думает, сколько килограммов выдержит крюк, если ему удастся ухватиться пальцами за веревку и, сняв напряжение с рук, повиснуть всем весом, за дверью раздаются шаги. Мо Жань возвращается.       Чу Ваньнин щурится — даже слабый свет режет глаза после полной темноты.       Мо Жань медленно обходит его и заглядывает в глаза.       — Да, я знал, что просто не будет, — говорит он, всматриваясь в полыхающие яростью радужки.       Он заходит за спину, и глаза Чу Ваньнина тут же накрывает плотная повязка. Только после этого Мо Жань отцепляет веревку и обхватывает Чу Ваньнина, укладывая его на пол.       Нет сил на сопротивление, Чу Ваньнин надеется только, что это конец, и он сможет поехать домой, забыть эту… процедуру и Мо Жаня, как страшный сон.       — Не дергайся.       К шее Чу Ваньнина прижимается прохладная сталь, и он замирает.       — То, что мы делаем, это не про секс, — Мо Жань говорит, а сам ведет ножом вниз от шеи, разрезая тонкую ткань футболки. — Хотя, даже сам секс не про секс. Он про демонов, которые живут в каждом человеке. И только когда его тело и душа обнажены, тогда он выпускает их на волю.       Мо Жань доходит до пояса штанов, но не останавливается.       — Я помогу тебе обнажиться во всех смыслах. Одежда — это что-то вроде барьера между тобой и остальным миром. Хотел бы я посмотреть в глаза тому, кто с тебя ее снимал.       От возмущения Чу Ваньнин дергается и чувствует обжигающую боль от пореза.       — Я предупреждал, — холодно говорит Мо Жань и продолжает срезать одежду, небрежно вытерев кровь обрывком футболки.       Чу Ваньнин пытается вывернуться из его рук, когда на нем не остается ни единой нитки, но Мо Жань сам переворачивает его на живот, а потом заставляет встать на колени.       — Я не трону тебя. Мы ведь тут не за этим? — говорит Мо Жань и прикасается к ошейнику.       Он и правда практически не дотрагивается до кожи Чу Ваньнина.       Чу Ваньнину кажется, что ошейник давит не так сильно, и он понимает — Мо Жань расстегнул его, но только затем, чтобы потянуть свободный конец ремня, пропущенный через пряжку, на себя так, что Чу Ваньнин хрипит даже сквозь кляп.       — Хочешь вдохнуть? Кивни, — шепчет Мо Жань.       Но Чу Ваньнин только яростно мотает головой. Напоследок Мо Жань затягивает ошейник так, что в ушах начинает шуметь.       — Дыши, — недовольно говорит он, отпуская ремень.       Чу Ваньнин глотает воздух, но не успевает насладиться освобождением, как спину обжигает от хлесткого удара. Мо Жань проходится от самых лопаток до копчика, удары попадают по связанным рукам тоже. А потом снова лишает его кислорода, затянув ремень ошейника.       Чу Ваньнин больше не знает, что Мо Жань сделает в следующий раз. Пытается угадать, но почти всегда проигрывает.       Мо Жань дергает узел в волосах, вытаскивая кляп, и Чу Ваньнин тут же выплевывает скопившуюся слюну, в душе надеясь, что попал в Мо Жаня.       — Я готов тебя слушать. Мне остановиться? Попроси хорошенько, и я подумаю.       Чу Ваньнин пытается напрячь мышцы, чтобы выдержать боль. Жмурится, даже под повязкой, и коротко выдыхает через нос — рот плотно сжат, чтобы ни звука не пробилось.       Он не доставит этому психу удовольствие.       — Даже связанный ты молчишь и стискиваешь зубы. Знаешь, когда станет легче? Когда закричишь наконец. Заплачешь и будешь умолять, — говорит Мо Жань, но так и не добивается ни слова от Чу Ваньнина.       Пытка продолжается.       До тех пор, пока он не перестает реагировать на удары.       Чу Ваньнин приходит в себя на полу. Нет повязки на глазах, руки свободны, но он даже не пытается пошевелиться. Мо Жаня рядом нет, но раздаются шаги, и он появляется перед ним, присаживается на корточки и приподнимает голову Чу Ваньнина. Второй рукой Мо Жань прижимает к губам бутылку с водой — он не пытается отказаться.       Дав напиться, он начинает втирать терпко пахнущую мазь в ссадины по всему телу Чу Ваньнина.       — Скажи, о чем ты думал в темноте? Думал, что я не вернусь? — спрашивает Мо Жань, и этот его голос так похож на привычный, теплый и полный заботы, что у Чу Ваньнина сжимается сердце.       Как легко Мо Жань читает его.       — Что ты почувствовал?       — Иди на хуй, — шепчет Чу Ваньнин.       — Я договорился с дядей, на две недели у тебя отпуск. Приходи в себя и возвращайся.       — Ты больной, если думаешь, что я вернусь, — слова ему приходится выталкивать из горла.       Даже глотать тяжело.       При этом вот так лежать, видя мир вокруг, не чувствуя боли (ссадины и ломота в плечах кажутся мелочью) — почти удовольствие. А еще Чу Ваньнин ловит себя на том, что нагота не смущает его. Это и правда просто тело. Некрасивое, израненное.       — Ты вернешься, — с грустью говорит Мо Жань. — Тебе это нужно, и ты придешь.       А потом упаковывает его в мягкие великоватые по размеру вещи и доводит до такси.       Когда Чу Ваньнин переступает порог своей квартиры, он чувствует себя так, словно его не было целую жизнь. За окном светает, а значит, он пробыл у Мо Жаня не больше трех часов.       Прямо в чужой огромной одежде он падает в кровать и тут же засыпает.

* * *

      Мо Жань сорвался.       Он ходит по комнате из угла в угол и ругает себя отборным матом.       По плану он должен был напугать Чу Ваньнина, а потом приласкать и освободить. Чтобы тот почувствовал облегчение, почувствовал, что есть кто-то, кто может забрать и тут же вернуть свободу.       Но Чу Ваньнин не испугался. Он смотрел с такой яростью, когда Мо Жань вернулся. Переполненный гневом, протестом. Освободи Мо Жань его тогда — и никакого урока не случилось бы. Но чем сильнее он давил, тем сильнее сопротивлялся Чу Ваньнин. И Мо Жань сам потерял контроль. Он так хотел добиться слез, что переступил черту.       Мо Жань садится прямо на пол злосчастной комнаты, из которой он спешно вытаскивал всю мебель этой ночью.       Сейчас он жалеет, что не оставил Чу Ваньнина у себя, но тогда Мо Жань точно бы не устоял. Он должен был думать о состоянии своего подопечного, но вместо этого думал о себе. Завязал Чу Ваньнину глаза, чтобы без помех рассматривать обнаженное тело, представлять, что он может с ним сделать.       Мо Жань только бил его в итоге. Не довел до того состояния, когда Чу Ваньнину захотелось бы утешения и ласки.       Блядь!       Нужно выбрать другой путь. В следующий раз Мо Жань не будет давить так сильно, это не работает с Чу Ваньнином. Что может заставить его сдаться?