Последний человек

      Салли не пришлось выбирать, она вошла в первую комнату на своём пути. Черепаший дом не мог похвастаться большим количеством утвари, да и нормальное освещение было, видимо, тоже только в ''главной'' комнате. Странные каменные светильники и звёздный потолок не дали Салли споткнуться о кроличьи игрушки, и она смогла подойти к главной достопримечательности этой минималистичной детской спальни. Но пианино выглядело печально, даже полумрак не мог скрыть его предсмертный вид. Плесень и мох ещё оставались на дубовых стенках, не взирая на недавнюю отчаянную отчистку. И правда, будто старого бродячего пса приволокли в дом, чтобы тот смог спокойно встретить смерть, в уюте и тепле. Салли умела играть. Это единственное, что она всё-ещё умела делать хорошо. Но клап руки не потянулись поднять — звук будет не самым лучшим. Она просто пялилась, и в неприятной темноте перед глазами снова всё поплыло.       Было грустно. Так, как было обычно. Это банальное чувство снова накатило, будто ливень, пробивая холодными жесткими каплями тонкую одежду. Вот бы уйти поскорее, улизнуть незаметно за дверь, даже вещи свои не забрав. А зачем они нужны? Зачем нужны ключи от дома, если дома нет? Зачем нужен телефон, если на него никто не позвонит? Кроме Ториэль. Может тогда оставить эту безделушку тут, где она больше пользы принесёт? А фотографии…да кому они нужны? Глупые образы и так постоянно всплывают и расходятся волнами по изнурённому разуму, незачем их подпитывать. Оставить всё и уйти — конечная её цель. Почему она ещё не смогла её достичь? Это всё ужасно неправильно. — О, ты нашла пианино.— прервал детский голос мрачные мысли.— Мы его с дедой сюда недавно притащили. Деда сказал, что это актикватират. — Антиквариат. Вероятно. — заметил цветочек в его руках. Шуня включил свет, и странный белый камень под потолком слабо заморгал. — Как ты? — спросил Флауви, заглядывая Салли в глаза. — Да нормально.       Кролик передал ей в руки цветок, и тот, оказавшись ботинком на коленях, погрузился лепестками в тонкие влажные волосы, что сразу же почти полностью закрыли ему обзор на происходящее. Но он не был против.       А Шуня, хоть и сейчас без дедушки, но, казалось, чувствовал себя уже более уверено. Он сел рядом с Салли на скамью и замотал лапами. — Деда и та тётя-королева начали говорить о своих старых штуках. — сказал он. — А что это значит? — спросила Салли. — Ну-у-у…о том, о чём говорят только старые-старые монстры. Это вообще не интересно. — Вы пробовали играть на этом пианино? — вдруг спросила она. — Ой, нет. Нет, не пробовали. Я не умею. И деда не умеет. — А можно мне попробовать? — Можно!

***

      Санс даже свет в зале не включал, долгое время сидел так — в темноте, на их старом диване перед выключенным телевизором. Не удавалось чем-то занять себя, и даже спать, что удивительно, не выходило при всех натужных попытках. Он ждал брата, выдерживая напряженным разумом каждую агоническую минуту. Казалось, ещё чуть-чуть, и он ёбнется, не вытерпит этого до одури непривычного напряжения. Но дверь их дома отворилась. Наконец-то. И был это ебучий Папирус. Но Санс просто не смог возмутиться, предъявить за свои эмоциональные мучения. Когда брат включил свет, то он понял, что не сладко ему было эти два дня. Не кутил он. — Папс… — осмелился он произнести первым, ведь тот даже не думал здороваться. — ты…чего так долго?       Папирус в этот момент снимал свои неудобные ботинки, тут же заводя стопы в домашние тапочки. — Извини. — ответил он, так и не поднимая глаз на брата со своих сложных застёжек. — Работал.       После этого Папирус вяло прошел на кухню, а Санс так и остался сидеть на диване. Он не почувствовал ожидаемого облегчения, наоборот, лоб сдавило тяжелым чувством стыда, непроизвольно схмурив его надбровные дуги. Волнение не отступило, оно лишь сменило причину своего буйства.       Его брат работал. Хули спрашивать-то? В последние годы он работал много, очень много, и намного эффективнее, чем Санс когда-либо. И вообще…может, Папирус всегда такой уставший? Всегда его руки настолько слабы, что с трудом стягивают шарф? Всегда его походка настолько вялая, что кажется, будто он вот-вот рухнет на ковёр? Всегда огоньки в его глазницах настолько тусклые, что скоро потухнут насовсем? Санс раньше никогда не обращал внимание. Не было времени. Не было желания.       Но сейчас желание было, и оно противно скребло по внутренним стенкам его пустой черепушки. Что-то ведь было не так! Больше ''не так'', чем обычно! Надвигается что-то плохое, Санс чётко ощущал это рёбрами, это предчувствие ползло по позвоночнику. Это было абсолютно невыносимо.       Он должен поговорить со своим братом. Хотя бы чуть-чуть. Даже если никогда не делал этого раньше. — Папс. — слишком громко ступил тот на кухню, а после оторопел. — Папс, бля…чо случилось-то?       Папирус удивленно раскрыл глазницы. Они оба не ожидали этого вопроса, и теперь оба не знали как исправить ситуацию. Скелеты тупо смотрели друг на друга, будто их насильно выставили лицом к лицу после долгой молчаливой обиды. Может, так и было. — Всё в порядке. — чуть ли не возмущенно ответил Папирус.       И Санс больше не знал, что сказать. Он беспомощно кивнул и исчез с его глаз, оставив на своём месте недолгую красноватую дымку.

***

      Так прошел вечер, сменив себя ночью, и в доме погасли все лампы, хотя на улице нихуя не поменялось. Санс не спал, и почему-то, сидя на своём матрасе, был уверен, что и Папирус сейчас исступлённо глядит на тёмные стены своей комнатушки. Санс уже несколько часов не мог отойти от собственных действий. Насколько поразительна была для него попытка заговорить, настолько и унизительной она оказалась. Ему было неловко до одури, страшно, противно от себя самого, и ужасно хотелось кого-то в своём состоянии обвинить. Салли хуй сосёт, блять, советчица ебанная. Их ситуацию сложно было сделать хуже, но ''хуже'' случилось. Ёбанный пиздец.       Но им всё-ещё стоило поговорить. Скелет это понимал, и не мог переступить через себя. Это ведь будет ещё один позорный скулёж, жалкая просьба рассказать о том, что его и интересовать не должно. Они почти чужие друг другу. Он сам допустил это и уже точно был уверен, что смирился с этим. Но теперь у этого появились последствия. Да к чёрту всё! Сидеть здесь и трястись от страха было сравни терпеть боль от конечности, зараженной некрозом. Надо отрезать её нахуй и жить дальше! Он вспышкой явился перед братом вновь. — блять, Папс! — со всей уверенностью мира произнёс он. — расскажи мне чо у тебя случилось и я отъебусь, слово даю.       Его уверенность перепугала всех в этой комнате. Тоби, отдыхавший в костяных ногах Папируса, шуганулся и скрылся под кроватью, а сам Папирус подпрыгнул на месте, словно увидел мышь. Он никогда не пугался внезапных появлений своего брата, но сейчас выглядел так, будто хотел наложить на себя руки. — ты чо?.. — встревоженно спросил Санс, ужаснувшись своим внезапным предположением.       Но ему не ответили. Папирус не любил врать, не умел совсем, и, когда он не хотел говорить о чём-то, то просто молчал. Но в этот раз он не хотел говорить о чём-то ебически важном. Старший скелет всё-ещё не планировал отступать. — я хуй куда уйду, если чо. пока не узнаю, бро, хули у тебя глазницы такие ахуевшие. — Я могу тебе доверять? — тихо спросил его брат, решившись, наконец, заговорить. — н-ну…можешь. можешь, конечно, чо за вопросы?       Саня опешил конкретно от такого вопроса. Разговор явно планировался быть серьёзным, поэтому он, отодвинув стул от рабочего стола, сел напротив брата, деревянной спинкой в его сторону. Папирус не возражал, но самому ему легче не становилось. — Я попытаюсь начать издалека… — валяй. — Ты ведь ещё помнишь человека? — опасливо спросил он. — которая Салли? — Ага. — ахуеть как помню. — В общем, мы с ней поговори. Говорили мы о многом, что касается поверхности, и некоторые вещи из её рассказов начали меня тревожить. — ага…например? — Люди опаснее, чем мы думали. — так и мы не хуем шиты.       Санс изо всех сил старался держаться как можно увереннее, но тут нервный смешок сам вышел из его пустой груди. Хотя было совсем не весело.       Папирус продолжил. — Но она меня боялась, поэтому многие тонкости о человеческой жизни мне узнать так и не удалось. Но кое-что навело меня на мысли. Понимаешь… — он беспокойно задумался, пытаясь составить беспорядочные груды информации в правильном порядке. — Магия — страшное оружие. Оно всегда таким считалось. Это была сокрушительная сила, которой монстры не могли сравниться с людьми четыре сотни лет назад. В наше время монстры достиги тех навыков в магии, о которых люди и помыслить не могли во время нашей с ними войны. Но сами они от магии давно отказались. — ээ, в смысле? — Ты видел, чтобы она хоть раз колдовала? Хоть немного. — неа. — Вот и я не видел.       Папирус замолчал, давая Сансу больше времени понять, что он, собственно, нихуя и не понял, и не знал куда клонит его брат. — ты к чему ведешь-то? — Люди нашли что-то сильнее, чем магия. Этот человек очень далёк от войн, просто гражданка, поэтому описание её было неряшливым, и более подробно, чем ''пиздически огромный взрыв который убьёт нахуй всё живое'' такую вещь, как ''ядерное оружие'' она описать не смогла. И это они бьют по своим. — пиздец… — Да. И подобного массового оружия у них достаточно. Хотя бы огнестрел, которого у нас даже в гвардии нет. Мы просто не можем его создать. — и…какие выводы?       Папирус серьёзно нахмурился, хотя сейчас был уже не таким нервным. Собственные рассуждения, несмотря на их грустное содержание, его успокаивали. Санс же рассуждать не пытался вовсе, он просто слушал. — Выводы такие, — продолжил Папирус. — Когда душа этой девчонки попадёт в руки Азгора, и он наконец откроет нам выход наружу, то первое же его появление на человеческих улицах убедит людей, что странных существ, вышедших из проклятой горы, надо побыстрее уничтожить. И они это сделают, и разбираться точно не будут, учитывая наш общий агрессивный настрой. А я такого не хочу.       Санс не был готов к подобным темам. Когда он думал, что братец его вляпался в какое-то дерьмо, то представлял…да ничего конкретного, по сути своей. Стрелку там какую-нибудь, сломанные кости на крайняк. Но не такое. Такие вещи слишком глобальны, их сложно осмыслить и ещё сложнее на них повлиять. Санс был тем, кто до последнего будет смотреть по новостным каналам, как рушится его мир, и до конца надеяться, что всё просто обойдётся. Что всё это просто плохой сон. На что-то большее он просто не был способен. — Ты знаешь, где сейчас человек? — вдруг спросил Папирус. — Хотя бы приблизительно. — да. — не вдумываясь особо, ответил Санс. — мы виделись на поле. ты его должен помнить. — Понятно. Значит путей у неё немного. — а чо такое-то? — Я её убью. Как и должен был. Только отдохну немного. — а…окей.

***

      Папирусу много времени на отдых не понадобилось. Сложно было нормально расслабиться в его-то состоянии. Сансу так же до сих пор не удалось этого сделать. А ведь ночь уже прошла.             Он оставался сидеть в своей комнате, когда его брат вновь покинул дом. Казалось, это был идеальный момент уснуть, но снова это чувство, по-настоящему мерзопакостное ощущение под рёбрами. Совестно было. Практически обидно, и глухой бубнёж в черепушке ругал его без остановки.       Хуёвая была идея с ней заговорить. Знал же прекрасно, что смертница она проклятая. По-долбаёбски это — заводить дружбу с тем, кого заранее ведут на казнь. А он взял и завёл.       Долбаёб. И ещё больший долбаёб из-за того, что думает об этом, вместо того чтобы спать, блять! Думает и пиздец как злится. Его глазницы уже отдавали болью от неистовой силы нахмурить их ещё сильнее.       Ну да! Да! Ему не хотелось, чтобы эта тупая человечишка умирала! Они подружились, блять! Она смеялась над его глупыми шутками, в конце концов. Она едой с ним делилась! Сансу было в кайф с ней разговаривать, и он в кое-то веки не ощущал себя последним куском дерьма рядом с кем-то. Абсолютно ахуенное чувство. Вот только что он мог сделать? И не обернется ли его решение полным пиздецом?

***

      Салли не ощущала, что сделала доброе дело. Телефон пришлось забрать, хотя в тёмных черепашьих глазах не читалось никакого желания его отдавать. Номерок она на листочек записала — и на этом хватит. Да и расстались они как-то суховато, при всём желании этих милых монстров сохранять своё радушие. Они были благодарны тому, что случилось, хотя ни разговор со старым другом, ни давняя сбывшаяся мечта услышать красивую игру на загадочном инструменте не ощущались Салли как что-то значимое, будто она и не играла в этом никакой роли. Но она пыталась улыбаться, хотя не оставаться холодной к добрым незнакомцам ей становилось всё сложнее.       Тори была милой, и они были милыми, и это казалось ей ненормальным. Она всегда старалась держаться от таких подальше. Или же старалась держать себя подальше от них. — А они кажутся добрыми монстриками. — как бы невзначай озвучила Салли понятную мысль, когда они вновь вышли на пустую дорогу. — И что? — спросил цветочек. — Да так. Просто, мне кажется, что они были бы рады снова тебя видеть. — Ну может быть. — Неплохой вариант, да? — Пизда.        Их дальнейший путь выглядел не лучше. Из огромной пещеры тянулся жесткий холодный ветер, но наставления Герсона были таковы, что лучше сгинуть в ней, чем разбиться об острые скалы у подножия водопадов.       У них никогда не было выбора.