Последний человек

      Он не мог расслабиться. Сколько они тут уже? Три…четыре дня. Неделя. Может больше. Ториэль не выглядит сумасшедшей, Папирус пока не заметил ничего излишне странного в её поведении. Он активно послеживал. В осном её быт заключался в ухаживании за своим сухим садом, рассадой на окне, уборкой, которую он отобрал, и перечитыванием одних и тех же книг. Патруль Руин тоже был ежедневным, но без точного расписания, что скелета изрядно раздражало. Список действий козы не менялся, но чёткой последовательности не имел, был хаотичным. Разве что книги она читала исключительно после сытного обеда, и, в неопределенное время суток, но обязательно раз в два дня, звонила старику из Водопадья.       Этот старик о нём знает. Откуда у козы такое всецелое доверие к монстру, с которым она не общалась сотни лет? Всё растрепала, и про него, и про человека. Даже виды за окном периодически описывала, которые, конечно, не менялись, но их подробное описание могло быстро привести королевскую гвардию к её дверям даже без карты. И всё это случится, если эта чертова черепаха проболтается. Или его мелкий туповатый внук. Взболтнёт в садике, или, может, уже в школе, и пойдет молва, все обо всем догадаются, а там и до Андайн недалеко.       Да только что Папирус скажет? Предугадывать реакцию козлольвов было непросто, у него это никогда не получалось. К тому же, естественная пассивная жестокость, как и у прочих представителей вида, у Ториэль прослеживалась. С местными примитивными монстрами она расправлялась искусно, случайно или намерено растягивая их мучения. Папирус больше склонялся ко второму. Он всегда склонялся к худшему варианту, готовился к нему заранее. Но сейчас не мог предугадать.       Не мог.       Не мог.       Просто не мог.       Его жизнь теперь — полнейший хаос. Мерзкий ебанный хаос.       А раньше то как было? Что он делал? Сколько времени на часах? Пол десятого утра. В это время он обычно отдавал отчёты в бухгалтерию. Третья башня от завода, предпоследний этаж, вторая дверь слева. Трижды постучаться, обязательно вытереть чёртовы неудобные туфли о коврик с цветами, поклониться.       Образы всплывали в черепе так четко, будто бы он и не покидал за́мок. Слышал стук твердой подошвы своей рабочей обуви о мраморные полы словно на яву.       Видимо, сознание ещё не перестроилось. Не понял ещё Папирус, что потерял эту работу, воспринимая нахождение в Руинах как внеплановый отпуск, который уже должен был давно закончиться. Мысли сами тянулись туда, поднимали списки, планы и графики. Поминутный распорядок дня, который Папирус составил себе сам, чтобы знать всё наперед, каждый следующий шаг, будь он свой или чужой. Чтобы не сойти с ума.       Не сойти с ума от того, что ему предстоит сделать. От того, насколько его начальник будет недоволен. Потому что Папирус никогда не делал всё так, как нужно. Самый никчёмный глава королевской гвардии, который только был.       По черепу Азгор его не гладил никогда.       Зубы Папируса противно скрипнули, он не заметил насколько сильно сжал челюсть. Рука сама потянулась к макушке, острые фаланги дотронулись до поверхности черепа, быстро нащупав тонкую, незримую глазу трещину. Она давно зажила, давно не болела, особенно если не трогать. Он часто в ней копошился, будто пытаясь расширить мелкую ссадину до полноценного пролома, не совместимого с жизнью. Если приложит больше усилий, то это даже может получиться.       Скелет весь был покрыт трещинами, царапинами. Далеко не все ребра были на месте, от колеблющихся остались только сколы.       Такие уродливые.       Как же хотелось их спилить, но такую боль вряд-ли способен выдержать даже он. Хоть теперь можно не показывать их никому, наконец снять уродливую рабочую форму, что нарочито обнажала его слабые места. Специально делало из него мишень. Он всегда догадывался.       Закрытая одежда — отдушина.       Папирус бы весь неё в завернулся, но толстовка на несколько размеров больше тоже подойдёт. А наденет капюшон — никто и вовсе признать не сможет. И не надо.       И не надо.       Не надо на него смотреть.       Рука сверкнула красным, в ладони появилась бутылка — цветная и маленькая. Не водка. Он точно помнил расположение слабоалкогольных напитков в своем подвальчике в Водопадье. Пару глотков и из черепа начнут выходить неприятные мысли, все навязчивые воспоминания. Возможно, сменятся другими, надо просто перестроиться на что-то более полезное, может, повторить заклинания или приемы с саблей.       Всего-то пару глотков.       Маленькая красная кость появилась следом, но не успел он занести импровизированную открывашку над крышкой бутылки, как его тут же прервали. Папирус даже вздрогнул от неожиданности, уже успев объявить задний двор Ториэль своим личным пристанищем, до которого никому нет дела.       Это был Санс, он открыл дверь слишком резко даже для самого себя, выделив Папируса, сидящего на ступеньке, в строгий квадрат яркого света. — бро. — обратился к нему старший брат. — погнали жрать.

***

      Скелеты не ощущали голода в привычном понимании. Однажды Папирусу удалось поднять эту тему с монстром с менее вычурной физиологией, так он и узнал о тянущей «пустоте», которая образуется где-то под ребрами, глубоко в животе. У скелетов не было живота, под ребрами всегда пустота. Долгий голод приводил к удушающей слабости, к хрупкосте костей, к выпадению зубов. Если бы к общему недомоганию добавилось естественное прочим чувство пустоты внутри, то детство их стало бы ещё тяжелее.       Санс, как только их жизнь вышла из нищеты, никогда не отказывал себе в еде. Порой мог опустошить холодильник с запасами на неделю вперёд, а после улечься спать, словно снежный медведь. Папирус никогда не упрекал его, он просто шел покупать ещё, ведь не меньше брата боялся вновь почувствовать голод.       Оттого Папирус и удивлялся поведению его, ведь полного нежелания выходить из комнаты не было никогда, Санс всегда выходил подкрепиться. Разве что новое окружение его страшило по какой-то причине. Наверное, дело в человеке. Припоминая свои подколы, Папирус ощутил себя полным мудаком. Вряд-ли Санс испытывал романтические чувства к этому существу, это было бы глупо. Возможно, суть в их общем положение дел. В той ситуации, в которой они оба вляпались именно из-за Папируса.       Жаль, что он сразу её не убил, ещё до первой мерзкой головоломки. Ничего уже не исправить.       Его снова тянет замарать руки. Уже появилась привычка.       Старший скелет думал практически о том же, но немного иначе. Он, открыв дверцу холодильника, глядел на две кастрюли. В одной был суп, в другой — какой-то гарнир к тому, что остывало на плите. Санс напряг черепушку, пытаясь активировать дедукцию и выяснить, какое конкретно блюдо приготовила Салли. Процесс этот было уже не остановить, он конкретно завис, одновременно с этим, будто подключась по второй линии к себе же, раздумывал о том, что не имеет значение то, кто конкретно приложил руку к местным домашним вкусняшках. Во-первых, раз уж обещал себе не рефлексировать, то, может, блять, и не надо заниматься этим прямо сейчас, долбаеб? А во-вторых, даже если всё съедобное в этом доме приготовила она, то ты что, долбаеб, сдохнешь голодной смертью? Типа, реально? Еблан?       Санс уже не контролировал базар, тихо ворча себе под нос под истошный писк холодильника, который уже давно пора было закрыть.       Рука младшего брата мягко отодвинула его в сторону, забирая кастрюли и закрывая пищащую технику. Папирус сам всё сделает, раз Санс витает в облаках. Он понимал, все тут были сами себе на уме. Уже вскоре скелеты обедали, сидя друг напротив друга в полутьме. Разговор никто не начинал, но зато хотя бы младший скелет смог переключить свои мысли. Хотя бы немного.       Есть ему не хотелось, и Сансу, по всей видимости, тоже. Он смотрел, как старший брат лениво ковыряется ложкой в еде, буравит глазницами несчастную миску. А Папирус его буравил, не стеснялся. Он бы и спросил как у него дела, о чем тот думает, но ведь за этим последует ответный вопрос, на который Папирус ничего не сможет сказать. Он и сам не знал, оттого сейчас мог просто молча гадать о том, что происходит в голове единственного родного монстра в этой проклятой горе.       Вариантов у Папируса было немного, всё сводилось к тому, что он сам напартачил, лишил брата радостей, которых в его жизни и так было мало. Да здесь даже нет телевизора, не глянуть никакой передачи, и даже все книги про космос остались в Снежнеграде. К Гриллби, к этому маргиналу, тоже не сходить. По собственной же глупости Папирус запер его здесь, наедине с бывшей королевой и проклятым человеком.       Человек.       Он и себя понять не мог, когда думал о человеке. Сталкивался с толстой стеной, которая ограждала его разум от собственных эмоций. Скелет был слеп к этому. Глазницы застилаласерая пелена, когда он пытался вспомнить хотя бы имя этого существа. И не скажет ведь, что в черепе было пусто, что не было ни единой эмоции— всё было, но он не мог взглянуть на это месиво, чем являлось его отношение к несчастному пришельцу.       А что было в голове его брата? Разделял ли он его чувства? И если да, то в какой степени? Было ли ему тяжелее или легче от того, что он провёл с этим созданием так много времени? Да чем они вообще занимались?       И насколько будет уместно спрашивать об этом? — Санс. — застенчиво и тихо, подстать полумраку кухни, обратился к нему Папирус. — Не запирайся больше в комнате так надолго. Я переживаю за тебя. — я как раз планировал больше этого не делать. — ответил тот с улыбкой, но получилось слишком вымученно. — а то, бля буду, бро, превращусь в кучу мусора. — Ну уж нет. — цыкнул Папирус в ответ, и, хоть у Санса не было цели его рассмешить, позабавился словам брата. — Пока я жив — мусором ты не станешь. Мне придется вытолкать тебя с кровати хотя бы для того, чтобы поменять твоё постельное бельё. — меня всегда можно просто столкнуть на пол. — Тогда одновременно с этим я устрою мойку ковров. — изверг…       Санс хмыкнул, его настроение смогло хоть немного подняться. Забавный всё-таки у него брат, его вредность всегда была похожа на то, как ругаются маленькие дети. Невозможно злиться и невозможно воспринимать всерьёз. По смутным далёким воспоминаниям Папирус, когда еле достигал ростом колен взрослого монстра, ругался так же забавно, только слова было не разобрать. Тогда он ещё ничего не понимал, а как понял — затих. Душу в груди больно кольнуло, хотя старший скелет уж точно не стремился к тому, чтобы ранить себя, точно не сейчас.       Хорошо, что его брат здесь. Хоть что-то приятное. Хоть что-то радует. Жаль, что началось это совсем недавно. И выглядит он каким-то грустным. Наверное, так кажется из-за освещения. На кухне Ториэль всегда была странная полутьма, которую никто не желал разгонять. Все прятались в ней.       Сансу хотелось поговорить, но в то же время хотелось похоронить всё в себе. Просто по привычке умолчать, а оно, что бы то ни было, само забудется. К тому же, он обещал себе не рефлексировать, и сейчас скелету казалось, что хватит только одного её упоминания, чтобы испортить относительно приятный полдень (хотя хуй его знает, часов он не видел) в приятной компании. Поэтому он не будет о ней говорить. Не время ещё.       Но было то, в чем он точно был уверен, хоть и не смел проговаривать столь смелую мысль даже про себя. Санс не жалеет, что она здесь. Он бы привел её сюда ещё раз, ни на миг не раздумывая о ином варианте. Рано или поздно придется разобраться в своих чувствах, будь то вина, страх, симпатия — да что угодно. Но это потом, да это даже не важно. Её смерть он не рассматривал, ведь не считал себя тем, кто может решать это, и по прежнему корил себя за те слова, что так опрометчиво и глупо вылетели их его пасти у водопадов. Пожалуй, это то, за что ему действительно было стыдно. Надо будет когда-нибудь попросить прощения.       Вот же дурак. Снова его мысли уходят куда-то не туда.       И Папирус тоже ушел. Разговор сегодня не задался, и тот решил не беспокоить брата лишний раз. Ладно, пожалуй Санс сделал бы так же. А вот Папирус, выйдя на задний двор, потянулся к карману и ахнул.       У него сигареты пропали.

***

      Жаль, что у него была только одна зажигалка, спиздить её не позволила совесть. Сигареты — позволила. Ну не поверит Салли, что это его единственная пачка, он ведь постоянно берет вещи хуй знает откуда. Вот только без какого либо огня от этих сигарет толку не было. Она бродила по коридорам Руин в поисках хоть какой-нибудь искры, пока не дошла до самого начала — до дыры. Нет, искать огонь, словно древний человек, не было её основной целью, ей просто нужен был повод свинтить из дома, вообще любой. Салли даже не помнила что сказала Ториэль и Флауви напоследок, прежде чем обуться и вылететь за порог. Она надеялась, что это было что-то настолько глупое, чтобы они оба задались вопросом и, хуй их знает, начали обсуждать это. Да хоть что-нибудь! Когда Салли была рядом, то Ториэль игнорировала Флауви с заметным упорством, вот и пришлось идти на крайние меры.       Ничего, это на пользу.       На поверхности гулял ветер, облака стремительно проплывали мимо, и выглядывать их, закинув башку наверх, было утомительно. Раздвинув золотые цветы, Салли решила лечь в них. Смотреть в небо так намного удобнее. Да и приятно на него смотреть, она не понимала почему здесь всегда так пусто и нет огромной очереди желающих подглядеть за другим миром. Не привыкли, наверное, таким любоваться. А вот у неё на лице сама собой появлялась улыбка, свежий воздух хотелось вдохнуть посильнее. Или можно притихнуть, прислушаться, и где-то вдалеке наверняка появится звук проезжающей машины, недовольный гудок.       Скоро настанет зима. Салли хотелось думать, что вне горы лето, но, кажется, когда она топала вдоль трассы в своей тонкой ветровке, то на дворе уже стоял конец сентября. Ну конечно, у самой то недавно был день рождения, а значит уже октябрь.       В голове пронеслись все памятные месяца: в августе родился отец, сама Салли в октябре, Элизабет в январе, мама умерла тоже ближе к октябрю. В июле родилась дочка, а умерла, кажется, тоже в этот же месяц.       Да уж, надо было хотя бы разок сходить на могилки, прежде чем Бог знает куда падать. Сестра вряд-ли будет ухаживать за мамой, а вот о дочери точно никто теперь не вспомнит. Всё порастёт сорняками.       Дерьмовая мамашка, даже конфет не принесла на последок. И встретиться с ней не может, ни на яву, ни на небесах. Будто бы застряла где-то между, с горсткой несчастных магических созданий.       А может оно и так. Чем не теория?       Межмирье какое-то…       И правда чистилище.       Она аккуратно, чтобы не подавить цветы, перевернулась на бок и закрыла глаза. Загнобить себя не получалось, настроение было удивительно хорошим. Даже захотелось поспать, но почему-то Салли знала, что сейчас не стоит. Может, позже, в теньке. Или стоит притащить сюда одеяло? Это единственное место с по-настоящему чистым воздухом как-никак.       Ветер шумит и чирикают залётные воробьи, которые не понимают почему больше не могут выбраться наружу.       Здесь у Салли почему-то отлично думается о семье. Наверное, потому что здесь она ближе к ним, и образы их, что невольно всплывают перед глазами, становились отчётливее. Узоры, которые появляются, когда прямые солнечные лучи падают на закрытые веки, формируются из ярких пятен и запускают зацикленное короткое движение: силуэт сестры встаёт со стула. А может садится, не совсем понятно. Раз за разом, бесконтрольно — мозг сам всё делает.       Салли так давно её не видела, не слышала. На телефоне, что еще не разрядился, было много песен сестры, но слушать их — последнее дело. Она и так помнила её голос — глубокий, гладкий, словно у мудрой женщины, которой Элизабет никогда не являлась. Песни, которые та пела нежным полушепотом, описывая романтичные образы, в миг заставляли её слушателей ощутить чувство любви, но не пьянящей, а той, что была у матери к ребенку. Она пела колыбельные, и песни эти, словно теплые невидимые руки, гладили по спине уже взрослых, но когда-то недолюбленных младенцев.       Салли лучше заткнет уши камнями, чем услышит хотя бы секунду какой-нибудь из её песен. Не хотелось ей ощутить это ложное чувство любви, ведь знала она, что будь у сестры реальная возможность подойти, положить руку ей на спину и сказать, что всё будет хорошо, то она всё-равно это не сделает. В лучшем случае глянет как на прокаженную, а после сплюнет на землю остатки неприятного образа.       Салли так это представляла, хотя та, конечно, очень вряд-ли плевалась. А ведь откуда ей знать? Сестра не общалась с ней так давно, а в последний раз они виделись ещё до того, как Салли развелась.       Золотые цветы щекотали лицо, но это было приятное чувство. Лепестки укрывали глаза и Салли сильнее потянуло в сон. В сон тянуло почти всегда, по крайней мере последние пару недель. Первую неделю понятно из-за чего, но даже по возвращению сюда, с регулярным питанием и сном, что, порой, превышал двенадцать часов, она всё-равно не могла избавиться от слабости, что каждый день потихоньку охватывало её всё сильнее.       Она чуть поежилась под редким холодным ветерком и крепче закрыла глаза, всё-таки понадеявшись заснуть. Вышло только наполовину. В дрёму шагнуть оказалось легко, но пройти дальше и забыться оказалось сейчас просто неисполнимо. Перед глазами в красках вспыхнул сон, что мешался с теплыми красными пятнами от солнца, в ушах начало звенеть: суета, голоса. Голова даже произвела звук покинутой навсегда работы, тамошнего торгового зала, торопливый скрипучий шелест страниц. Но чаще звуки переменялись, смешиваясь в неразборчивую, хоть и не особо раздражающую какофонию. Так и не случилось у неё нормального сна под солнцем.       А окончательно из шаткого забытия её вырвали тяжёлые гулкие шаги, от которых тряслась земля. Что-то большое быстро приближалось к ней, неся за собой безобразно громкий шум.       Салли не поняла что увидела перед собой, когда глаза её открылись. Нечто розовое и блестящее угрожающе нависало над ней, а в нос ударил неприятный запашок. Только удача и топот Ториэль, а после и возмущенные крики Флауви, не дали собаке Папируса нассать Салли на лицо.       Ториэль примчалась, заставив всех живых существ вокруг напряжённо насупиться. Птицы нервно закружились меж колон, а маленький несносный пёс, за которым и гналась коза, почти сразу же юркнул в кусты подальше от неё. — Какая же невоспитанная мелкая!.. — Вонючая шавка! Бери палку и ебашь её по башке, чтобы глаза на коре остались!       Кто кого перекрикивал понять было сложно, особо в состоянии Салли. Перед ней возвышалась Ториэль, а в руках её был горшочек с Флауви, и оба они, не стесняясь умиротворённой и естественной для Руин тишины, ругались так громко, что их без проблем могла услышать деревня на поверхности неподалеку.       Ну, подумалось Салли, хотя бы ругаются они не на друг друга, нашли себе общего врага. Привстав, она села на землю около цветов и потерла глаза, что заслезились от пыли. — Милая моя. — строго произнесла Ториэль, схватив Салли за предплечье и лёгким движением поставив её на ноги. — Мы понимаем, что ты девочка взрослая, но предупреждай хотя бы, что планируешь выйти за пределы двора надолго.       Взгляд Ториэль испепелял сильнее, чем у любой обычной строгой женщины. Может, из-за пиромагии? Хотя Флауви смотрел взглядом абсолютно идентичным. Коза держала горшок с цветком в лапах, и Салли, переводя глаза то от одного, то от другого недовольного монстра, имела возможность сравнить детально выражения их лиц. Если бы не их разные «породы», то можно было подумать, что они близкие родственники.       Это «мы» ей очень понравилось. Значит они разделили между собой общее занятее, и не важно то, что это было совместное переживание. — А вам двоим нравится это место?       А вот как звучал свой голос Салли не понравилось. С паузами, будто из-под воды и с заискивающими нотами. У неё не было желания произносить хоть что-то, не было желания предлагать то, что она планировала предложить, оттого и звучало жалко. — Обожаем. — ответил Флауви, закатив свои маленькие глазки. — Тут же столько человеческих детишек себе бошки поразбивало! Шикарные воспоминания.       Коза тоже закатила глаза и тут же протянула горшок Салли, избавляясь от, пока что, не очень приятного спутника. — Ты бы лучше молчал. — отрезала Ториэль на неприятную реплику цветка, а после, продолжая говорить, пошла в одиночку вылавливать пушистое собачье чудо, что в страхе пряталось по кустам. — Это очень красивое место, и воспоминаний, действительно, хранит много. Но я в нём, конечно, могу проводить время.       Схватив лапой пушистого щенка, Ториэль, не пряча скверное настроение, начала отряхивать белую собачью шерсть от грязи. Делала она это не очень нежно, отчего вскоре получила укус по когтистому пальцу. Отвечать укусом на укус, на удивление смотрящих, не стала, лишь пофыркала, словно злобный чайник. Не маленький, в отличие от Флауви. Самовар, ебать.       Флауви тоже был не очень доволен, и даже не понятно было, кто первый ощутил это эмоцию и заразил второго. Никому не понравится разыскивать кого-то по темным коридорам, но этот «кто-то» не ощущал их сердитой энергии. Салли будто и не проснулась, но при этом продолжала следовать своему плану. — Я бы хотела устроить тут пикник вместе с вами. — сказала она, буравя землю стеклянными глазами, даже не поднимая их на своих собеседников.       Она этого даже не замечала, оттого выглядела странно, нездорово. Ториэль обрадовалась предложению, а вот Флауви, хоть и не был против, но был растерян, пытаясь проследить за состоянием своего человека. Ему казалось, что Салли раньше была активнее. Или, скорее, не настолько пассивна, как сейчас. — Салли. — обратился к ней цветок, пока коза вновь была отвлечена ловлей прыткого непослушного пса. — Я не хочу оставлять тебя одну надолго. Постарайся не убегать.       Флауви хмурился, но выражение мордочки больше выражало напряжённое беспокойство. А ещё он был раздражен. Салли даже не постаралась ему соврать — просто покачала головой. Ну конечно, она будет убегать, ещё как будет, оставляя Флауви наедине со своим бессилием, с элементарным незнанием о содержимом её головы и с невозможностью как-нибудь помочь.       Надо бы снова вытащить её на прогулку, под любым предлогом, хоть с собакой, да хоть с чёртовым скелетом. Да хоть с Ториэль, даже если придется потерпеть её угрозы и обещания спалить его заживо. В целом, пикник и правда звучит неплохо, если она не будет вести себя так, как сейчас.       Салли подняла висящую вдоль тела ладонь и провела пальцами по лепесткам своего цветочного компаньона. Флауви поёжился. Какая же она была холодная.       Надо бы поскорее увести её отсюда.

***

      Не сложно догадаться, что оба скелета к ней были неравнодушны. Разве что в плохом смысле. О старшем Салли старалась не думать, ощущая, что это их общий взаимный порыв, а вот младший терзал себя. Прямо сейчас, у неё на глазах, во время их совместного и крайне сомнительного занятия.       Это была процедура, как он выразился, «укрепления души». Опять. Он так же говорил в прошлый раз, но, кажется, в этот раз не врал.       Магические манипуляции, что творил Папирус, не несли плохих последствий. Напротив, после его прикосновения между её сисек и непродолжительного красного свечения на кончиках его костяных пальцев Салли становилось немного лучше. Даже вкус меди во рту ненадолго пропадал.       Всё происходило в полутьме. И правда, почему-то все в этом доме отказывались включать свет. Будто боялись увидеть лишнего или всмотреться во что-то внимательнее. Салли не была против, но и не знала почему так. Она не была достаточно чуткой, не понимала окружающих. Папируса тоже не понимала.       Она сидела на стуле, не двигавшись, не говоря, почти не дыша. Он сидел на коленях, на полу напротив. Наверное, так удобнее творить невиданную для Салли, но такую естественную для него магию.       Скелет выглядел поникшим, не было огоньков в глазницах.       А ведь никто не заставлял его этим заниматься. Пожалуй, никто здесь даже не имел понятия о его столь глубоких познаниях в магии исцеления, он вызвался сам. Салли не знала зачем, но и не стала об этом раздумывать. Она отвергла эту банальную мысль, мол, зачем, раз она ему так не нравится. То, что она знала наверняка, так это то, что любое действие каждого существа в этом доме омрачено печалью, какой-то своей, скрытой и совершенно личной. Возможно, этот Папирус тоже находится в полусне, как и она. Возможно, его даже нет рядом. Возможно, прямо сейчас он погружён в свои мысли.       Склоняясь над задумчивым скелетом, Салли не сдержала смешок. «Я бы не стал хвалить тебя, до этого мог догадаться даже ребенок» — вот что бы сказал Папирус, рассуждай она вслух. Салли в этом не сомневалась. Оба скелета имели достаточно грубый стиль общения, но и грубость была у каждого уникальна. Они были противоположны, но и достаточно похожи.        Ох как бы он послал её нахуй, но определенно без мата. Не в его стиле.       Салли было больно на него смотреть. Наверняка Ториэль с Флауви чувствуют то же самое, когда она начинает вести себя как…да как хуй знает что! Серая залупа, олицетворение слово «депрессия», «апатия» и прочего, что было в её медицинской карточке. Жалко выглядит, действительно. Даже стыдно стало, стоило бы вести себя немного активнее, авось и способ сдохнуть найдется быстрее.       Стоит растормошить этого длинного ебантяя. Может, щелбан ему дать? — А ты специально добавляешь в свои зелья блёстки? — спросила она первое, что пришло на ум.       Папирус проснулся с трудом. Огоньки в глазницах мигнули, словно старые лампочки, и он лениво поднял взгляд на Салли. Руки от её груди он убрал, сложив их на своих коленях. Вставать не собирался. — Да. — коротко ответил скелет. — Пизда. — ответила Салли и глупо хихикнула. — Ох боже… — недавно появившиеся огоньки в черепе закатились, и он поднялся с пола. — Да не, ладно тебе. Я считаю круто. Мне нравится на них через свет смотреть…ну и красиво в целом.       От бодрости собственного голоса у Салли заболела голова. Пришлось сбавить обороты. Ответа не последовало, скелет отказывался выходить на контакт. Мудень длинный, будто бы у неё было много фантазии для монолога. — Я бы тоже хотела добавлять блёстки во всё, что я делаю… — уже тише и чуть менее уверенно произнесла Салли, потупив взгляд, но лишь из-за того, что ей было слишком лень задирать голову, чтобы поддерживать с ним зрительный контакт. — Например? — спросил он, подвигая второй стул и садясь напротив. Не слишком близко. — Было бы круто блевать блёстками. — она неуверенно пожала плечами. — Было бы празднично, смогла бы вести дни рождения для детей. Да и в новой компании всегда будет чем удивить. — Я могу…поискать подобное заклинание. В теории, такое возможно, но не без участия мага-помощника на этом детском празднике. При должном, да даже условном, обучении, монстр может создать иллюзию подобного запроса. — Такое реально возможно? Да ты гонишь. — откровенно удивилась она. — Ни в коем случае. Я не ожидаю, что ты способна осознать это в полной мере. Как я понял, современные люди настолько далеко отошли от магии, что даже не признают её существование. — Ну да. — Но, скажу я тебе, иллюзии — базовый навык, которым не пользуются исключительно из-за нежелания или лени. — Папирус звучал заумно и даже пафосно, будто он учительница литературы, которая по ночам мастурбирует под аудио-повести Солженицына.       Салли даже не предполагала, что Папирус настолько жуткий зануда, но прерывать его, на удивление, не хотелось. Он вовлекся в эту тему внезапно и с заметным удовольствием.       Ему, кажется, было плевать, с кем говорить об этом.       И скелет продолжил. — Конечно, иллюзии — красивая практика, но отчасти бесполезная, потому что редко способна быть настолько реалистичной, чтобы всерьёз спутать ее с чем-то реальным. В ином случае ограбления в Подземелье происходили бы намного чаще.       Салли оперлась о стол локтем и просто слушала, иногда кивая. А что, неплохой результат, он не унывает, не дремлет, даже выглядит живее, а то без своих огоньков скелеты смахивают на макет в анатомическом кабинете. — И кстати, что касается ограблений. — Папирус укоризненно стрельнул в Салли глазницами и, вытянув руку, заиграл красными свечением на своей ладони.       Карман Салли опустел, а скелет выхватил из своих магических искр пачку сигарет. — Зачем? — строго спросил он, и Салли не смогла сдержать порыв стыдливо опустить глаза, словно дитя. — Да, украла. — признается она, не смотря на виноватый вид. — Бить будешь? — Не буду.       Папирус даже не злился, его кража сигарет ни капли не огорчила. Он повертел картонную упаковку волшебного табака в длинных костяных пальцах и почти хотел вернуть её обратно воровке, но передумал. — Если мы хотим вернуть твою душу в порядок, то не стоит рисковать и курить монстро-сигареты. Для меня они, конечно, самые обычные сигареты…они и для монстров вредные, а для людей, боюсь, что и подавно. — Круто. Вернёшь? — Нет.       Салли цокнула и обиженно закатила глаза.       Папирус старался прислушиваться к тому, что чувствует. Недоговаривать о своих грязных делишках тем, кто о них не имеет понятия, в какой-то степени захватывает дух, но вот ходить по грани рядом с тем, с кем ты эти грязные делишки проворачивал — другой разговор.       Может, она не такая уж и тупая? Всё она понимает, и сдерживает её лишь человеческое приличие. Обычное приличие. Скелету бы стоило поучиться. — Я отдам тебе их сразу же, — украдкой, почти шёпотом заговорил он. — как только ты перестанешь блевать кровью. — С зажигалкой? — С зажигалкой. Не забывай пить мои блестящие лекарства, и тогда это случится быстрее.       Салли снова морду скукурузила. — А можешь их сделать повкуснее? Они на вкус такие, будто ты перемолол в кашу болотную тину. — Поверь на слово, у тебя самые вкусные экземпляры.       Ха. Забавный скелет. Салли даже улыбнулась немного, вспоминая вкус его спагетти, которые ей не повезло попробовать. Может, и правда нет у него намерения в этот раз её отравить?       Но дальше разговор не пошел. Папирус убрал сигареты в свой карман и, сухо попрощавшись, поспешно удалился.

***

      Хороший дворик. Спокойный. Им день начался, им он и кончается.       Папирус курил сигареты, что конфисковал у Салли и снова думал о том, какой же он скотина. Он её обезличил, будто охотник лесного оленя. Или рыбак какую-нибудь краснопёрку с пустым бессмысленным взглядом.       Минимальный контакт, этот короткий разговор развеял дымку бесчувственного убийцы перед его глазницами. Теперь он просто убийца, палачь и инквизитор. Два года им был, и теперь, впервые оглянувшись назад, не нашел конец той дорожки из пыли, что тянется от его ног.       А ведь она его спасла, разделила с его братом ношу тяжёлого исцеления и залатала смертельную рану в его груди.       Зря. Он этого не заслуживал, зря короткий морок о собственной смерти от копья Андайн не произошел в реальности.       Эта девочка, человек…       Она не была плохим созданием, не была злой и обиженной на мир. Да и те, кто пали от его лезвия ранее, были плохими? В список короля на отсечение головы редко попадали реальные ублюдки. Туда попадали глупцы, которые не могли держать язык за зубами, они лишь кричали о своем несогласии с нынешнем строем так громко, что их слышали те, кто сумеет донести. Но разве Папирус был с ними не согласен? Он даже взгляды кроликов разделял, но был слишком слаб и труслив, чтобы перестать марать руки. Даже уменьшение вреда не смогло снять хотя бы часть груза с его души.       Ничтожество. Шавка короля.       И как ему с этим жить?