Сто из ста

Теория вероятности гласит: делай то, чего от тебя не ждут. Шаткой ночью Эрвин Смит, приехав из госпиталя, не переставлял по доске фигуры и не перечитывал записи из стола. Он ждал сам. Леви, который не искал встречи с ним после дней у больничной койки. На каждый шаг рукав покачивался, будто в отмашке. Отнятая рука бесцельно пустовала. Это вклинивалось в равновесие, выученное и отстроенное заново. По крупицам. Когда Леви приоткрыл дверь и прошел — капитан к командиру, — Эрвин встретил его лицом к лицу. Тоже сам. С этой секунды в комнате отозвался стук подошв, метнулся свет, из коридора потянуло теплом, которое не задерживалось внутри. Новый шаг, навстречу. Первым. Леви срезал дверью свет за собой и вкрался по рассохшимся половицам. Не дойдя до него, Эрвин остановился и замер. Если ты используешь кого-то — покажи ему, будто не используешь; хотя бы ты и был близко — покажи, что ты далеко; хотя бы ты и был далеко — покажи, как ты близко. Замани его выгодой, выведи его из строя, бери его. Это говорили старые страницы записей, если открыть их на середине. Глядя на Леви, Эрвин не говорил, но действовал. Нет ничего хуже, чем бездействовать. — Зачем ты приехал раньше? — подошел ближе Леви, задав вопрос. Первый вопрос на первый шаг. Придя, он не стал снимать жабо и разглаживать пиджак, чтобы сложить на стуле. Вместо этого — встал напротив и посмотрел всей плоскостью тяжелого взгляда. Что бы он делал, а что бы — не. На каждый шаг к цели было следствие. Следствие — просыпаться по ночам, перебирая в голове лица разменянных солдат. Следствие — одной рукой держать клинок, затягивать ремень, застегивать пуговицы. Что Леви не приходил — и это следствие. — Я нужнее здесь, — качнул головой Эрвин. Слабая улыбка тронула уставшие губы. Под тканью рукава остаточно ныла культя. — Проходи, садись, Леви. Тебя отвращает то, как я выгляжу? Если да, ты можешь об этом просто сказать. Если тебя почитают слабым — покажи силу, если же сильным — прояви слабость. Заведя здоровую руку за плечо, Эрвин снял накидку. Расстегнул ворот. В этом его штабе холодная спертость воздуха не выветрилась из стен. В личной комнате — подавно. Перед столом стоял стул, повернутый сиденьем вперед. Леви опустился на него скользящим движением. Вылазка прошла дни назад, на его форме не темнело крови. Но костяшки пальцев покраснели, будто он оттирал ее снова и снова. Разомкнутые пальцы — контроль. Полудуга плеч застыла — напряжение. Это приходилось учитывать. Он, зверь, сам держащий свой поводок, подобрался и подобрался ближе, гибко нашел взглядом: сядешь тоже? И Эрвин опустился на кровать, отпустив пуговицы на рубашке. Но с перевязкой не повременить. Сестра в госпитале положила ему в карман бумажку с интервалами часов. Он помнил — всё — и без бумажек. — Нет, меня не отвращает, — выждав подходящее мгновение, Леви тут же расправился с его словами. Не отвращает — не волнует или привлекает. Теория вероятности. Пятьдесят на пятьдесят. — Тогда поможешь мне? Безразличные полуприкрытые глаза ожили. Протянуть ему руку запястьем вверх — будто замахнуться для броска. Леви принял ее, как принимал что угодно, и расстегнул жесткую пуговицу. Отнять запястье назад — будто отобрать нож, помахав его рукоятью перед лицом. Эрвин наблюдал и не вмешивался, не мешал. Значит различие всё же было. Приподнявшись, Леви завернул раскрытую манжету — но на стул не вернулся: — Ты знал, что так будет. Что однажды я не сдержусь, — буднично напомнил он. Тон, ровный до слова, осекся. Так докладывался. И так же признавал, что контроль рвет по всем плотинам, изнутри и с кровью. Кровью пахли бинты, которые ложились на незарубцованную кожу. — То, что ты слаб, не отвращает меня, Эрвин. Наоборот. Мне хочется сломать тебя пополам. Стоило бы предупредить об опасности, но ты знал, еще когда завербовал меня. Поэтому я тебе верю. Сто из ста. Вера такая крепкая, что можно возвести четвертую стену. Эрвин улыбнулся: его это не отвращало, не оставляло равнодушным и не привлекало. В мозг впился осколок любопытства. Оно походило на то, из детства, когда сидел за партой и слушал рассказы отца. Пальцы выкрутили из прорези вторую пуговицу у ворота. Наблюдая и примериваясь, Леви опустил ладонь ему на плечо. Молча. Ладонь тяжелая, как и взгляд. До сросшихся сухожилий прострелило это прохладное прикосновение. — Я это знаю, всё в порядке, тебе не о чем беспокоиться, — выпростал заправленную рубашку Эрвин. Свободно повел плечом, чтобы ворот пустился осевшей стойкой. — Перевяжешь? Поймать вора за руку, а зверя — за отпущенный поводок. Примерно одно. Из-под пальцев выскользнула ткань, обнажая плечи и огрызок руки, одетый в бинт. Воздух резанул холодом, холоднее ладони. Леви так покоробило от улыбок и уловок, что на виске проступила жила. Но он увидел. Бинты, и кровь, и кожу, распаханную выше бинтов. Увидел и вцепился в разлет мышц. В свете от лампы тень залоснилась на оледеневшие пол-лица. Того и гляди, треснет и ссыплется на пол. Нельзя допустить. Изловчившись, Эрвин поймал его — бывшего вора и зверя, наконец — своего капитана — за предплечье и осадил. Усадил на жесткую кровать. На колени легла металлическая коробка с бинтами. Не будет ни калечить, ни ломать сшитые суставы. Будет верить. Это — тоже сто из ста. — Почему не заказал протез? — пропаянным намертво голосом спросил Леви. Голова склонилась к плечу — не к своему, к его. До выемки под кадыком долетело дыхание. Он сжал коробку и стал на коленях вплотную. Под ним тонко всхлипнул деревянный каркас. Эрвин полуприкрыл веки — там отпечаталась первая встреча. Как было — лицом в землю, когда Мик завернул Леви за спину руку, удерживая, и по-прежнему на коленях. Давно было. От негибкого воздуха культю жгло. Ее не нужно, чтобы держать один сигнальный пистолет. Чтобы держать Леви. Для этого достаточно думать. Подхватив запрятанный хвост бинта, тот дернул его наружу — клубок разошелся, сеть распуталась. Первые полосы отлипли от сукровицы и повисли тряпьем. По ноздрям ударил металлический запах боя. Когда корку натянуло, она не треснула, выплескивая кровь. А Леви не порвал натяжение, хотя хотел. Хотя его самого рвало там, куда не доставал глаз, но добралась цепь суждений. — Ты моя правая рука, Леви, и в другой нет смысла, — Эрвин обхватил его подбородок здоровыми пальцами, вправил нездоровый пульс обратно к горлу. Пальцы придавили жестко, как в первый раз, несмотря на мягкую речь. Разве командиру откажет его правая рука. А он — ей. — Я тебе верю, — повторил Леви. — Во всем, в чем прикажешь. По краям культи пекло и зудело. Терпеть можно. А подвижных протезов в столице не делали. Отслоившись, бинты спали, и по комнате поплыл запах раны. Едва не приложившись к ней, Леви втянул на изнанку рта жаркий воздух, будто чуял болезнь. Близость его — близость к отцовской мечте, за которой было ничто. Леви и сам пах ничем после того, как с маниакальным тщанием смывал кровь. Отпуская его — держа — Эрвин прислонился затылком к стене. Покойно, так покойно. Когда выдох иссяк, Леви прижался ртом к обрубку руки. Выше рубцов сомкнулись зверьи зубы. Боль продрала руку насквозь, от подкожья к ампутированным связкам. И все же ни над картами, ни в госпитале, ни перед отрядом новобранцев не охватывал такой покой. К коже лег теплый язык. Он, Леви, укусил так, будто собирался доесть за тем титаном. И он не причинит вреда, чего бы ни хотел. Он доведет солдат к его мечте, он перебьет врагов, он правильно наставит Эрена Йегера, он, он, он. Так и будет. Дернув его от искалеченной руки, Эрвин прислонился ртом ко рту. Вложил между зубов вздох — вместо оружия, вместо своих отхваченных костей. Леви принял и это. Пока на предплечье пульсировали вмятины, его губы разошлись, пуская. Завербуй, расстрой, бери. В порядке военного положения. Жаль, что так. От Леви несло напряжением, которое он прижал коленями к кровати, чтобы задохнулось. Его ноги неудобно свисали с кровати — и она отозвалась скрипом. И о таком в записях, излагающих теории, не было ничего. — С тобой мы дойдем до конца, — пообещал ему Эрвин, маневрируя между словами и физическим контактом. С тобой — благодаря тебе. Он бы не обещал другого. От груди к груди ударилось сердце, которое угодило в такт собственному. Совпало один в один. На рассеянном свету приостановилось время и дрожь обрубка руки, морось за окном и маятник на столе. Но сердца шли, как часы. Эрвин замер в своем неопознанном покое. Что он значил — ничего. На губах Леви, еще влажных, вдруг обострилась издевка: — Только одного ты не знаешь — что будешь делать, когда дойдешь, — с горечью вспомнил и напомнил он. — Что ж, дойдем, посмотрим. И сел на кровать, будто не заметив выпуклость секунды. То самое ничто в нём не дрогнуло. В руки, которые соскользнули с плеч, легла коробка с бинтами. По металлическим краям торчали неаккуратные срезы. Леви не стал о них раниться — и он не хотел. По белизне бинтов взбиралась тень, расползаясь пятном. Не двигаясь, Эрвин раздумчиво смотрел на его смертоносные руки. Вместо искалеченной своей. Кажется, он допустил, упустил досадную оплошность, но какую… Леви молчал, пока маленькими ножницами разрезал полотно бинта и отмерял длину. Молчала и теория вероятности.