Сто из ста

— Расскажи о своем доме. Где ты жил. Первый раз они сидят за одним — на двоих и для двоих — столом. Стынет теплый ужин. Эрвин откладывает нож и вилку, чтобы утолить не голод, но любопытство. На плечах Леви натягиваются ремни: он, напрягшись, не шевелится. Завербованный приемыш корпуса. Такой же, каким стали многие. На его безмятежно-опасном лице прорезается усмешка — мучительно, как у младенца — зубы. Эрвин давно не видел младенцев. Мари не обременила этим его, не успела, ушла, оставив прощальный лист письма. По всем расчетам — правильно. С Леви, повышенным до капитана, они виделись чаще. Подхватив со стола нож, он прокручивает его в пальцах. Свет лампы ломается в гранях, которые ловят отражение бокалов, гарнира в тарелке и белой скатерти. Виртуозное владение холодным оружием. Ходя по грани сам, Леви так же виртуозно владеет собой. В его руках нож проходит по гибкой траектории и утыкается в столешницу. На скатерти темнеет прокол. Ни звука не стоит за этим движением. Наблюдая, Эрвин отхватывает детали одну за другой: как рукоять скользит от ребра к центру ладони, как расходятся белые нити. Острие — в квадрат между неплотных сочленений ткани. Он поступил правильно. По всем расчетам. — Мой дом — улицы Подземного города. Может, ты хочешь послушать про то, как я обносил торговые повозки, — сцеживает слова Леви, и они стелются по лезвию вниз. — Я рос вором среди воров, Эрвин. В месте, которое для тебя не больше, чем помойная яма. Между волокон ткани внизу ширится дыра. Изучая ее исподволь, Эрвин хмурится и качает головой: — Я не говорил такого. Нет, не говорил. Но Леви отдергивает нож и вонзает его в середину, перед запястьем Эрвина, одетым в рукав рубашки. Возражает, не тратя обойму новых слов. Холодом обдувает костяшки, которые лежат, как были. Дух не захватывает, но в голове щелкает что-то вроде осечки. Раз. Щелк — и острие вошло в дерево вместо кожи. Будто учуяв это, Леви смыкает всю ладонь на рукояти, собирает-разбирает пальцы. Свою порцию ужина он съел, но голод — не до пищи, не от любопытства — лезет из прорехи и каждого жеста. Эрвин улыбается. Они не будут целиться друг в друга, ни за столом, ни на поле боя. Этого просто не предусмотрено. Год назад рука потянулась бы вывернуть пальцы открытой стороной, чтобы выдрать из них нож, но теперь покоится на поверхности. В отличие от мыслей. Белая, как и скатерть, манжета отражается в лезвии. Леви взглядывает в него, сталь к стали. И отнюдь не младенчески показывает зубы: — Я доверяю тебе, доверяешь мне? Он говорит о вере. Из стола выскальзывает кончик ножа, поставивший аккуратную точку. Под клинками в его руках кожа титанов брызжет кровью и распарывается, как дешевая скатерть. Там, не здесь. Эрвин отрывает от стола ладонь, убирая тарелку в сторону. Едва ее дно гулко стукает, наступает гражданская тишина. В Подземном городе, когда он спускался туда за Леви, было шумно, и не ударами с поля боя. На улицах бестолково кричали торговцы, вспыхивали драки, бегали беспризорники. Солнце не светило, стояла сырость. Поднимаясь в воздух на УПМ, Леви летел от крыши к крыше, как если бы проверил крючьями каждую. Если бы был дома. Там, не здесь… Под короткими прядями на его выбритом виске выпирает жила — проглядывает и скрывается в коже. Щелк. Осечка. Поводя запястьем, он раскачивает маятник ножа. Под блеск лезвия Эрвин прикидывает, нужно ли говорить. Леви не любит красивых ответных жестов. Если подумать, он красивый человек. Может, красивее Мари. Стоит ли, выгодно ли об этом думать… Выбрав для себя — него — жест, Эрвин кладет руку перед ножом и расставляет пальцы вширь: — Да, Леви. Я тебе доверяю.