Сто из ста

Отдадим сердца за человечество. В ушах трепещет произнесенная речь, будто барабаны бьют во мраке. Она перезапускает кровоток. Это часть стратегии — светить днем, звучать ночью. Говорить, когда слушают. «Отдадим сердца». Следуя за странным движением крови по артериям, Эрвин подходит к Леви и воздвигает руку ему на плечо. Как на постамент. Дрогнет — если сжать, продавливая плоскость костей. Но Эрвин стирает пустоту — и плечо — широким мягким прикосновением, не больше. Отголоски речей замолкают. Позади на столешнице в порядке покоятся отчеты. На самом ее краю покоится ладонь Леви, которая держит — или держится. Он не отпускает себя, но делает шаг навстречу. В низинах под веками просвечивает тонкая бессонница. Откуда берется сила в этом теле, усталом, перетянутом ремнями УПМ, — тоже тайна, пусть и проще тайны всего мира. К его телу влечет после речей, до экспедиций. Разгадать и понять. В шестеренках крутятся мысли. Эрвин не отдаст сердце за человечество, потому что его сердце отдано мечте отца. Но ребра сотрясаются, как от топота конницы, когда Леви прикладывает к груди голову. Рука падает с его плеча. — Я прошу вас снова и снова, — с повинной приходит Эрвин, оставаясь на месте. Падшая рука ожесточается в захвате поверх ремней. Объятии. Тепла нет, от виска и щеки, которые распластались по грудной клетке, истекает прохладца. — Но я не готов сделать то же самое, Леви. Мое сердце там, куда я прокладываю вам дорогу. Вас — их. Вам — себе. И не просит — приказывает. Скупо тратясь на жесты, Леви выдыхает между пуговиц рубашки, но не отрывает ладонь от стола. Понять, взять, не отпускать. Между костью глазницы и выбритым виском под прядью волос не стучит перебой. Там пусто — мирно. Подхватив, Эрвин опускает его на стол, и колени смыкаются на бедрах до боли. Когда под весом мнутся бумаги с фамилиями погибших, кровь не останавливается, а течет быстрее и быстрее. Леви умеет отвечать болью на боль. Он, запрокинув и толкнув обратно подбородок, говорит: — Значит я сделаю это за тебя, — звучит без сомнений и различий, безразлично. Что-то рассмотрел в излет взгляда. Тела соединены так, что ни промежутка не мешает понимать. И Эрвин понимает… — Прикажи мне. За — вместо. За — ради. Не попроси — прикажи. В плоти сокращается сердце, готовое быть отданным. Он хочет уйти, Эрвин видит это, как цвет сигнального пистолета, или слышит, как звук марша. Висок отпечатывается выше груди. В этой секунде сеть гипотез сужается до прикосновений, которые не расширить, не рассчитать. Физическое желание движет кровь. И если из сердца в сердце — некуда, есть куда по коже, разделенной тканью, по ладоням, в пах. Леви упорядочивает движение, впиваясь зубами в ключицу. Там пульсирует восприимчиво. Эрвин гладит его бессонные веки, и виски, и плечи — куда дотягивается одной рукой. Под ней вырывается живое. — Я прошу тебя жить, — он склоняет голову, заключая бритвенный взгляд Леви в свой. Но тот, такой же живой, все равно прорезает дорогу. — Почему ты хочешь уйти? Отчеты падают на пол, путаясь страницами. В пересечении солнца и тени чернеет линия глаз Леви. Расстегнутый ремень свисает с его плеча, под — должен врезаться розоватый след. Леви перестает раздеваться. Лицо пронзает выражением, странным и диким. Его тоже хочется понять. Ладонью — к щеке. Но Эрвин не делает этого. Не трогает и не понимает. Сухость иронии вяжет губы Леви, вечно неподвижные, но сглатывается и исчезает: — Я не хочу, — отсекает он. Щелкает аккуратно расстегнутая пряжка крепежа. — Ты спрашиваешь, чего я хочу? Колени обхватывают, не пропуская ни одной мысли. Если подумать не стратегически, а человечески — чего он хочет. Пока дышит сквозь приоткрытые губы, пока сжимает с силой, которой убивает титанов. Эрвин сдергивает с него ремни и просовывает руку под рубашку. В обрубке второй горят ампутированные связки: не хватает не то что ее. Чтобы тронуть в Леви всё, не хватило бы и больше. — Да, — кивает Эрвин. Покладистая Мари, давно чужая жена, не тревожила в нем кровь столь же, сколь такой неуступчивый и опасный человек, как Леви. Но вот пальцы растирают след от ремней. Из этого ушло стратегическое, а человеческого и не было. Когда Леви накрывает руку своей, то вдавливает в отпечаток по левой стороне, где сердце, — между холмов ладони доходят удары. И молчит, будто ему есть, что сказать. Конечно да. Да — Эрвин его спрашивает, и да — есть. В пальцы толкается сердечная мышца, качающая кровь. А под подошвами шелестят листы с фамилиями погибших. Или сотни призрачных глаз наблюдают за ними, пока они живут, или это бред. Леви, заземленный между столом и ладонью у сердца, не видит никого, кроме него. Ни на кого не смотрит. Втягивает сквозь зубы леденящий воздух. Эрвин кладет бережный поцелуй в его рот, забирая вздох. Леви — опасный человек, но и бережливость на войне — опасна. По губам размазывается тепло. Молчание крошится. Леви думает так отчаянно, пока сжирает этот поцелуй, пока давится и давит лбом о лоб, челюстью о подбородок. От него веет пустой чистотой. И он не скажет всего, на войне о многом не говорят. Куда проще — ложатся друг с другом. Эрвин гладит его лопатки, оставив приступ желания, зажатого в тесноте ткани, ремней и пряжек. Уважать важнее, чем желать. А беречь нельзя вовсе — трезвый проблеск в голове. Проблеск солнца из-за окна сгущает тени. — Хорошо, Эрвин, — сдается и негромко говорит — не говорит — Леви. — Когда у тебя будет время, представь окончание нашей войны. Как нашим товарищам больше не нужно отдавать жизни. Отшвырни подальше свои расчеты и представь. Я хочу, чтобы ты подумал, что будет нужно тебе самому. — Не то, но он смягчается, делая на собой какое-то — какое — нечеловеческое усилие. Дрожь в позвоночнике умирает, не родившись. Он сдается, но не сдает себя и берется за пуговицы на рубашке: — Это всё. Если и то, не всё. Эрвин нажимает пальцами на его рот, будто может достать оттуда еще слова. Снять с языка, который облизывает кожу. Как причесывает лезвием. Леви перехватывает его руку и прикладывается осунувшимися губами: он меняется, всегда меняется, когда приходит. Спавший два часа за ночь, или не успевший отмыть кровь, или принесший ворох пустых похоронок. Величайший воин человечества — еще и его часть. Мало кто помнит об этом, Эрвин сам забывает. К сердцу прижимается сердце. Он не отдергивает единственной живой руки и утешающе гладит по губам и подбородку. Под прессом мыслей перемалывается его просьба. «Чтобы ты подумал». Что бы. Эрвин непременно подумает о том, что ему может быть нужно.