Граф в объективе антикварного фотоаппарата

Антон ночью практически не спал. Он мучался ощущением, что кто-то рядом. Это не столько пугало, сколько заставляло протянуть руку и почувствовать осязаемую плоть, но каждый раз ничего подобного не случалось. Фотоаппарат стоял в изголовье кровати, поэтому сомневаться в том, что Арсений где-то рядом не приходилось, но где? Он ведь мог без зазрения совести лечь на кровать рядом. Не устроится же граф на полу. Хотя мог и в кресле примоститься, которое попадало в открытый объектив. И эта теория пошла по швам, когда Антон очутился на границе со сном: он уже почти провалился в бессознательное, и в этот момент ощутил мерное горячее дыхание в затылок. Происходящее за последние дни научило его не пугаться, но сон испарился. В итоге за всю ночь он едва смог подремать пару часов, а о том, чтобы выспаться, речи вообще не шло. Разбитый и абсолютно мятый он встал с кровати и критично оглядел комнату в лучах уже набравшего силу солнца. Ничего не изменилось со вчерашнего дня: все на своих местах, даже пыль. Антон вздохнул и повернулся назад. Почему-то он действительно был уверен, что Арсений лежал рядом с ним всю ночь, и сейчас все еще нежился в утренней полудреме. — Из-за тебя я не спал всю ночь. И знаешь, не при таких обстоятельствах я бы хотел это сказать. — Антон запнулся. Тупее самого подката было то, что он подкатывал к бесплотному духу графа из девятнадцатого века. Что ж, хорошо, что в него сейчас не могла прилететь перчатка, а то и потяжелее что-то. — Пойду в душ. Надо уже разобраться с этой хреновиной и вытащить тебя на свет божий, заебался сам с собой разговаривать. Чувствую себя психом. Антон почти ушел в ванну, но ведомый странной мыслью, остановился и сделал несколько кадров своей кровати. Ради чистого любопытства, конечно. Просто чтобы узнать, прав он в своей теории, что Арсений провел с ним ночь в одной постели, или нет. Душ немного ободрил. Мысли из мутной каши превратились в подобие мутного плана. Где искать торговца Антон не знал, но почему он решил, что этот мужик — единственная тонкая ниточка, неясно. В конце концов, был еще адрес самого Арсения. По крайней мере, когда-то его семейство жило там. Сейчас это место использовалось как лофт с кричащим названием «Особняк». Понятно, что оно уже нежилое, но вдруг у владельцев была какая-нибудь информация о прошлых жильцах. Антон не раз бывал в этом лофте, ведь это одно из популярных мест для съемок, его обожали все: и фотографы, и модели, и простые любители диковинных видов. Его особенностью была белоснежная парадная, лепнина, высокие потолки, перила с витиеватым оформлением, огромные винтажные окна. Конечно, белой сейчас ее назвать сложно — таковой она будет после качественной обработки фотографий, а получатся они хорошо, если звезды сложатся удачно, и день будет солнечным. В общем, нюансов много, и Антон был рад, что в этот раз он туда не работать поедет. Антон ничего не обещал Арсению, но все равно не складывал фотоаппарат, несмотря на то, как было неудобно таскаться с этой штукой в разобранном виде. Он не чувствовал себя обязанным случайному графу, скорее просто вошел в его положение. Антону было страшно даже представить, каково это оказаться запертым в коробке на несколько сотен лет, не имея возможности поговорить, потрогать вещи, отойти дальше обзора объектива. Хотя насколько Антон понял: отойти Арсений мог, просто неведомая сила возвращала его на место после щелчка затвора. И все равно это жутко. *** Добраться через звонки и разговоры до владельца лофта все-таки получилось, пусть на это и потребовалось больше одного дня. Антон выдумал удивительную историю того, зачем ему это понадобилось и по какой причине он таскался с фотоаппаратом, хотя все меркло на фоне с правдой, пусть ее никому знать и не нужно. Люди бы сочли его сумасшедшим. А доказывать каждому, что это мир сошел с ума, он не хотел. За время, что он провел с фотоаппаратом и условно с графом Арсением, Антон начал чувствовать связь. И почему-то не хотелось делиться снимками с кем-то еще. К слову о снимках. Антон не смог пройти мимо уже поднадоевшего места и сделал-таки пару кадров в белоснежной парадной, на память. Ему было интересно, как бы смотрелся человек из того времени в этом месте. Наверняка, если бы эти кадры были на современное оборудование, то это было бы его лучшей работой — все-таки правдоподобность ценится. Или от Арсения так веет теми временами только благодаря сомнительному качеству съемки и фраку? Нет, вряд ли. Арсений сквозь года пронес свой графский снобизм вперемешку с вышколенными манерами — что читалось в строках его письма. Интересно, как он разговаривал? Хозяин ничего не знал о тех, кто жил в этом доме в девятнадцатом веке, но оказался на удивление приятным человеком. Он дал Антону контакты того, у кого перекупил это здание лет двадцать назад. И сказал, что это единственное, чем может помочь, но это было хоть что-то. По крайней мере, так Антон думал, пока не оказалось, что и тот человек абсолютно ничего не знал об истории здания, и уж тем более о его жильцах. Ниточка, за которую так отчаянно цеплялся Антон, треснула и оборвалась. Ему, конечно, было до одури обидно, но еще сильнее хотелось поговорить с кем-нибудь. За неделю, что он таскался с фотоаппаратом в надежде выяснить хоть что-то, он привык лишь к диалогам с самим собой — в машине и дома. А с живыми людьми общался исключительно по делу. Антон даже никогда не задумывался о том, как порой он нуждался в общении. Даже не об Арсении (хотя голова была забита только им), а просто о жизни. Ему несколько раз писали Ира, Дима, даже Сережа спрашивал, все ли с ним в порядке, а Антон, совершенно забывшийся в своей погоне, отвечал, что утопает в работе и не может увидеться. Но похоже пришло время взять перерыв. А еще Антон считал снимки. И в катушке, что в фотоаппарате, осталось всего тридцать штук. Одна была в коробочке дома. И все. Может, времени на поиски у него и было хоть отбавляй, а у Арсения и подавно, только вот ресурсы заканчивались. Не фотографировать значило бы потерять ту призрачную связь, что у них была, но если он продолжит в том же темпе, то кто знает, что может случиться? Если в начале Антону казалось лучшим вариантом, что Арсений отправится на покой, то сейчас это представлялось страшным сном. Он не хотел этого допускать, он не мог. Пусть это абсолютно эгоистично, но он не мог потерять Арсения. Какая же глупейшая ситуация, но вместе с тем и ироничная: фотограф влюбился в изображение на снимке. Ничего необычного в его сфере, помимо того, что этого человека не существовало в реальном мире. Пока что, ведь Антон не терял надежды, но ему нужно было разгрузиться. — Алло, Ир? — он облегченно выдохнул, когда услышал доброжелательный голос подруги в ответ. — Да, извини, я потерялся, увидимся сегодня? Там же, где в прошлый раз. — У тебя появилось свободное окошко? — саркастично спросила она. — Да бля, не издевайся. Так че, придешь? Я еще Диму позову. С ним тоже сто лет не виделись. — Приду, конечно. Через два часа, ладно? — Забились. Антон повесил трубку и набрал Диме сообщение с местом и временем встречи. Тот ответил односложно, но утвердительно. С ним обычно общение нормально складывалось только личное, он не был фанатом звонков или переписок. Антон обреченно взглянул на фотоаппарат. По-хорошему, стоило его сложить или даже отвезти домой, но как он мог так поступить с Арсением? Тот и так слишком долго был один. Заведя мотор, Антон отправился к кафе. Места там живописные, так что, может, пока будет ждать друзей, сделает пару фотографий графа на фоне Думской. Это было скорее ради юмора. Хорошо бы сделать эти кадры в вечер пятницы, но соваться туда в самое пекло не хотелось и одному, а уж со старинным фотоаппаратом — подавно. — Осталось всего тридцать снимков в этой катушке, — крепко схватившись за руль, начал Антон. Теперь он ставил фотоаппарат перед пассажирским сидением рядом с собой, подальше отодвигая само кресло. Если бы гаишники его остановили, то наверняка не поняли бы, что с Антоном не так, однако из-за необычного спутника Антон впервые за долгое время был вынужден водить так, что ни одна собака не придерется. Он был максимально аккуратен на дорогах, пусть Арсений и говорил, что фотоаппарат невозможно сломать. Проверять не хотелось. *** На встрече с друзьями Антон не говорил ни про свою находку, ни про нового невидимого друга — не хотел пугать, да и сам боялся, что как только он им докажет свою вменяемость, они поступят так же, как Сережа. И винить их будет нельзя, в конце концов, не каждый день сталкиваешься с таким. Кто-то может всю жизнь прожить, так ни разу и не столкнувшись с чем-то необъяснимым. К слову, Антон так и намеревался прожить свою, но у судьбы очевидно другие планы. Конечно, от их внимательных глаз не укрылось, что новый фотоаппарат стоял рядом четвертым собеседником, но Антон лишь отшутился и объяснил, что у старой штуковины сломался механизм, отвечающий за сборку. Он уже предвкушал, как Арсений недовольно фырчал и говорил, что ничего он не старый. Пусть Антон и не видел ни разу его мимику и не слышал, как тот фырчит, но почему-то был уверен, что Арсений издает именно такие звуки, когда недоволен. Хотя, возможно, все-таки слышал пару раз, но так и не понял — было то галлюцинацией или трещиной в перегородке между реальностями. И несмотря на то, что он не стал рассказывать друзьям про Арсения и странности фотоаппарата, он предложил сделать им пару снимков. Сказал, что пока в катушке кадров много, и фотки сможет показать нескоро, так как экономит, в надежде, что друзья забудут об этом и показывать на самом деле ничего не придется. Почему-то Антону хотелось делать снимки как можно чаще: он надеялся поймать Арсения в разных состояниях, чтобы картинка этого графа пазлом сложилась в представлении. Где он был сейчас? Сидел за соседним столиком и скучающе смотрел в окно? Стоял где-то рядом и внимательно слушал разговоры друзей? Единственный способ выяснить: сделать фотографию. Вдруг на выходе его окликнул сильно знакомый голос. Друзья прошли вперед, они уже успели попрощаться, поэтому Антон приостановился и обернулся с сильно озадаченным лицом. То есть, он искал этого торгаша всеми правдами и неправдами, успел съездить на Удельную, расспросил всех там о странном человеке со всяким старьем, и все что получил — это целое нихуя. Зато теперь, стоило ему заглянуть в эту кофейню, этот мужик тут как тут? Может, он тоже какой-нибудь колдун? Потомок той самой Екатерины Варнавы? — Молодой человек, я посмотрю, вы до сих пор с этим фотоаппаратом? — Добрый вечер. — Антон кивнул и озадаченно уставился на мужика. — Ну так, а куда мне его деть? — хмыкнул он. — Кстати, вы так вскользь упомянули о том, как он вам достался. Может, расскажете поподробнее? — он решил зайти издалека. Вдруг этот мужик на самом деле всего лишь посредник и не знал ничего о странностях штуковины. Антон в это не верил, но первым начинать эту тему все равно не хотел. — Уже проявляли пленку? — проигнорировав вопрос, задал свой мужик. Антон завис. Каким будет правильный ответ? Скажет просто «да» без подробностей — мужик может не поверить, если сам в курсе, скажет «нет» диалог может закончиться, так и не начавшись. Антон прочистил горло, нахмурил брови и кинул быстрый взгляд на фотоаппарат, как бы в поиске поддержки. Конечно, чуда не случилось, и Арсений не нашептал правильный ответ. — Да, у него довольно необычное… изображение, — уклончиво выкрутился Антон, чуть сощурившись. — И до сих пор не избавился от фотоаппарата? А ты смелый парень. — Мужчина уважительно кивнул, поджав губы, после чего развернулся, намереваясь уйти. — Нет, постойте! — выкрикнул Антон чуть громче, чем было нужно. — Ваши загадочные речи, конечно, очень интересны, и я готов послушать. Особенно если в одной из историй будет способ, как вытащить оттуда этого чудика. Не поделитесь? Мужчина грустно улыбнулся и покачал головой. И что это значит? Нет, не расскажет, или попросту не было этого способа, и Антон зря сам надеялся и Арсения обнадежил. Он сделал шаг вперед, будто хотел внушить немного страха, но выглядел не лучше побитой собаки — уставший и разочарованный. — Молодой человек, я и рад бы вам помочь, но… только та, из-за которой это случилось, могла снять проклятье, инструкций она не оставила. — Так говорите, словно знали ее лично. — То ли шутка, то ли подозрение. — Боже упаси! — рассмеялся мужчина. — Не знал, конечно. Мне просто повезло с наследством, так сказать. У бабушки всегда были удивительные истории от ее мамы. Мои предки были соседями семейства Варнавы. И когда их дом сгорел, они первыми успели прихватить уцелевшее. Правда такового было немного. Одной из вещиц и оказался фотоаппарат с пленкой. Спустя поколения, потерялась информация о том, как моя пра … пра-бабка, получается, узнала историю этого фотоаппарата. Со временем это стало просто забавной семейной легендой. А я, старый дурак, решил проверить, схватил его, потратил целую катушку на какие-то фотографии, проявил и… сам знаешь, что увидел. Тогда и поседел окончательно. — Снова захохотал мужчина. — С тех пор я задался целью избавиться от дьявольской штуковины и… — Стойте-стойте. Это, конечно, очень интересно, но может, начнете сначала? Какая легенда все-таки? — Память уже не та, сынок. Могу только в целом рассказать, что в легенде говорится о графе, который сильно любил себя, за что и поплатился, когда отказал Варнаве в замужестве. Да уж, женщин обижать себе дороже, особенно когда они ведьмы, но откуда уж ему было об этом знать. Также помню, что сама Екатерина после исчезла вместе с графом. Многие думали, что они сбежали ради свадьбы, правда эта теория до смеха глупая. Зачем бы им было сбегать? Такому раскладу были бы рады обе семьи, так что до сих пор не понимаю, почему кто-то в это верил. Спустя какое-то время, обоих признали мертвыми. Это все. — Он крепко так призадумался, потирая затылок. Антон не спешил с реакцией, в надежде, что тот скажет что-то еще. — А! Кажется, бабка говорила что-то о самой Екатерине. Мол она так злилась на графа, потому что тот еще и никогда не влюблялся. Ему хватало себя. Она была обижена, говорила что-то о том, что кроме нее в него некому будет влюбиться, а граф только смеялся. И прав был: девушки за ним увивались только так. Честно сказать, не верю я, что он носом вертел из-за большой любви к себе. Дело было в другом, я думаю. Короче, Екатерина эта была до одури романтичной, но мстительной особой. — А есть вероятность, что эта Екатерина типа… ну, жива? — Потому что она ведьма? — усмехнулся мужик. — Парень, ведьмы не бессмертны, а коварны. Думаю, именно их коварство и бессмертно. К сожалению, я уверен, что ее больше нет в живых. Возможно, она умерла сразу после того, как наложила проклятие. Бабка рассказывала, что такое отнимает много жизненных сил. — Ваша бабка была ведьмой? — Нет, хотя каждая женщина в той или иной степени… в общем, нет. Просто знала таких. — А вы не знаете кого-нибудь, кто мог бы помочь? — Извини, парень. Я обычный старик с хламом в подвале. И из полезных знакомых у меня только продавщицы на рынке, которые делают скидки на овощи. Ты прям загорелся идеей вернуть этого графа. Не боишься? — Чего? — Это магия, сынок. Я не сведущ, но и сталкиваться с этим не хочу. И тебе не советую. Мало ли, какая еще чертовщина вылезет вслед за графом этим. Может, на самом деле, он демоном каким был, а Екатерина эта ценой своей жизни спасла тысячи невинных человеческих душ. — Демоном? — скептически фыркнул Антон. Мужик одарил его таким строгим взглядом, что Антон даже поежился. Действительно, очень вовремя он вспомнил про свой скептицизм: как раз в то время, когда рядом стоял фотоаппарат со своеобразным джинном внутри. Антон вскинул руки вперед, как бы сдаваясь и принимая свою ошибку. — Мы… наладили контакт. Я его не боюсь. — Твое дело, но ко мне больше не возвращайся. Я ничем помочь не смогу, а быть связанным с этой штуковиной попросту не хочу. Удачи тебе, парень. — После этих слов мужик быстрым шагом ушел в комнату для персонала, а у Антона не было желания его останавливать. В конце концов, даже если у того и была полезная информация, он ею делиться не собирался. И теперь Антон в очередной раз убедился, что рассказывать кому-то еще об Арсении было бы плохой идеей. Его уже второй человек просит держаться подальше из-за всей этой истории. Антон, ведомый скорее инстинктом, чем разумом, решил сделать несколько фотографий в этой кофейне. Барная стойка, на которой принимали заказы, несколько опустевших столиков с раскиданными салфетками и красивый вид из окна на закат и Казанский собор. Глубоко вздохнув, Антон подхватил фотоаппарат и вышел в вечернюю прохладу города. Прежде чем ехать домой он зашел к Сереже и отдал пленку. Ждать, пока та проявится, в этот раз не было никакого желания, поэтому договорившись о том, что конверт с фотографиями Антону привезет курьер с утра, они попрощались. Разговор в этот раз не завязался: Сережа был на нервах из-за фотоаппарата, а Антон чертовски устал. И морально, и физически, поэтому единственным желанием было добраться до дома и завалиться спать. Еще было бы неплохо обнять Арсения перед этим, но тот все еще был запечатан в фотоаппарате. — Арсений, я… — начал Антон, захлопнув дверь машины. — Пиздец, я не представляю, что делать. Все зацепки пошли нахуй, и я вместе с ними. Дом семейства Варнава сгорел, их вещи пошли по миру, этот мужик трус и не знает нихуя. Да че я рассказываю, ты и сам все прекрасно слышал. А еще у меня осталась всего одна пленка и я… какой же я тупо-о-ой. — Антон от безысходности навалился грудью на руль и стукнулся о его верхушку лбом. — Блядь, ну почему я не дал тебе возможности… я же не знаю, чего ты на самом деле хочешь. Можем на наш страх и риск отснять последние кадры в ближайшее время, а можем оставить их, пока… ну пока я не умру, очевидно. Буду возить тебя в красивые места и… и это уже звучит как издевка. Я ведь тебя даже не слышу. В это мгновение Антон замолчал и прислушался так внимательно, что кажется, даже голова заболела. Он каждый раз надеялся на чудо, и каждый раз его не происходило. Ответом ему была тишина, от которой хотелось выть, орать, рвать на себе волосы. Загудел мотор, после чего машина дернулась с места. Антон больше не говорил. Он обреченно смотрел перед собой, понимая, что больше не сможет контактировать с Арсением. Только когда решится потратить последнюю пленку, а что произойдет после того, как она закончится? Что произойдет с Арсением? Он вцепился в руль до белых костяшек и поджал губы. Это же надо было так облажаться. Вдруг Арсений предпочтет остаться в этой камере — зато живым. Может, спустя еще двести лет найдется человек, в разы умнее самого Антона и сможет вытащить бедного графа на белый свет. И у него останется только одна катушка на то, чтобы что-то сделать? Антон за неделю с лишним потратил три, но узнал так ничтожно мало информации, что было даже немного стыдно. Он уже стал продумывать план передачи фотоаппарата более светлому уму: расскажет все как есть, отдаст снимки, в которых была основная информация и попросит тратить последнюю пленку с умом. Сердце болезненно сжалось. Он больше не увидит Арсения. Не сможет к нему прикоснуться, а ведь в последнее время это стало самым ощутимым желанием. Он просто хотел, чтобы Арсений стал настоящим, из плоти и крови. Может, он задерет нос, высокомерно поблагодарит и удалится восвояси, но Антон по крайней мере услышит его голос. Как же глупо. А говорят, что в картинку нельзя влюбиться. Дома Антон снова полез в интернет, поставив фотоаппарат рядом с собой, чуть позади. Однако ничего нового он не нашел: вся информация была поверхностной, создавалось ощущение, что при жизни Арсений был чересчур скрытным молодым графом, так как о его родителях информации было в разы больше. Что ж, это вполне возможно, учитывая, что тот был геем: не нужно быть гением, чтобы догадаться. И это был очередной фактор, из-за которого Антон ненавидел себя за неспособность вытащить графа из фотоаппарата. Конечно, романтичной натурой Антона сложно назвать, но он уже успел нафантазировать себе кучу сцен, в которых они счастливо прогуливались по заливу, Антон рассказывал о том, как изменился мир, а ночами читал историю (обновлял свои познания), чтобы быть в теме и суметь поддержать диалог с Арсением на темы его реальности. Усталость наковальней придавливала плечи. Точнее усталость, тоска и разочарование. Смесь негативных эмоций убивала любое желание творить и общаться, поэтому Антон упорно игнорировал предложения о новых проектах, даже не стараясь придумывать отговорки — просто не отвечал на сообщения. Он обессиленно навалился на стол, продолжив держать в руках мышку и лениво водить глазами по строкам статей, которые все еще были бесполезны. Сознание ускользало куда-то, и Антон уже был не в состоянии схватиться за него, как почувствовал тепло в районе плеча. Словно кто-то участливо положил ладонь и крепко сжал. Антон встрепенулся, резко обернулся и замер. Перед ним во всей своей красе стоял граф Арсений. Он слабо улыбался, как бы выражая свою поддержку. Его голубые (все-таки голубые) глаза сияли в приглушенном свете комнаты. Антон уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но рука Арсения легла ему на губы, и тот покачал головой. Он нахмурился, но подчинился. Им ведь так много нужно обсудить! Антону уж точно: он хотел задать порядка десяти вопросов, а то и больше, а Арсений так спокойно просил его помалкивать? С чего бы? Неужели он сам не хотел поговорить. Он же прямо сейчас стоял перед ним — видимый и осязаемый! Почему нельзя говорить?! Арсений поднес к своим губам палец и вопросительно взглянул на Антона, как бы спрашивая «Если я уберу руку, будешь молчать?». Антон неуверенно кивнул. Тогда Арсений поднес вторую руку к лицу, сложил руки прямоугольником, как обычно изображали фотоаппарат, и пару раз нажал на воображаемый затвор. Антон покачал головой. Он был не уверен, что понял намек верно. Тогда Арсений закатил глаза и указал пальцем на фотоаппарат, подошел к нему — до чего же у него была грациозная походка! Арсений словно парил по воздуху, а не шагал. Теперь становилось очевидно, что его трость — всего лишь аксессуар. Он подошел к фотокамере, указал на разъем для пленки и на кнопку затвора. Теперь Антон уже не сомневался, но не понимал, почему Арсений так спокоен. Разве он не осознавал, что последний кадр может ознаменовать его полное исчезновение?! А что будет делать Антон, он ведь так привязался к нему. Он не хотел его отпускать. Это будет нечестно! — Ты же можешь исчезнуть, блядь! Раствориться в небытии, я не позволю! Арсений грустно покачал головой и действительно растворился. Дымка, что осталась от него, развеялась от легкого сквозняка из форточки, и комната снова стала пустой. Антон рванул к непонятной дымке, но ноги словно подкосились, и он свалился со стула, больно ударившись коленом об стол. Огляделся. Это был сон. За окном уже светало, мышцы ломило от неудобной позы и внезапного падения. Антон лениво растянулся на полу. Что ж, возможно, он пропадет вместе с Арсением: столько дней недосыпа, приправленного постоянным потреблением энергетиков и сигарет, ни к чему хорошему не приведут. Дотянувшись до рюкзака и выудив оттуда пачку красного Мальборо, Антон закурил прямо здесь: на полу квартиры, решив меланхолично стряхивать пепел в пустую коробку. Дым клубами поднимался вверх, Антон завороженно наблюдал за ним, думая о том, какая же идиотская ситуация. Арсений ему приснился. Не в первый раз, конечно, но в этот все было как-то иначе: он не давал ему заговорить, а когда Антон нарушил запрет, растворился облаком. Может, это все-таки не совсем сон был? Когда имеешь дело с магией, ни в чем нельзя быть уверенным. Тогда это значило, что Арсений дал свое разрешение на окончание их путешествия. Было больно в груди, в горле стоял ком не то от сигарет, не то от печали. А еще Антон осознавал, что Арсений согласился от безысходности. Те улыбающиеся глаза во сне были полны одиночества. Он понимал, что выхода попросту не было, у них был всего один шанс, а имея дело с обиженными женщинами, сложно было рассчитывать на хеппи-энд. Антон продолжал залипать на клубы дыма, которые причудливо парили, огибая какую-то невидимую преграду. Стоп. Преграду? Невидимую? Судя по облакам дыма, эта преграда была совсем рядом к лицу Антона. Нависала над ним в двадцати сантиметрах. Если приглядеться, можно было различить силуэт головы. Антон прикрыл глаза и отвел руку с сигаретой в сторону. Он представил Арсения, который стоял на четвереньках, нависая над ним: его руки по бокам от головы Антона, колени упирались в ворс ковра, а сам Арсений — весь такой грациозный и недоступный — тянулся к нему своими графскими губами. Наверняка, они были бы мягкими. Этакая сцена из Человека-паука, но в другой плоскости. Антона обдало горячим дыханием, а в следующую секунду губам стало тепло, словно их накрыли чужие. Антон не мог точно сказать — игра это воспаленного и не выспавшегося воображения или завеса между их реальностями действительно начала пускать трещины. Искренне хотелось верить во второе. Антон приоткрыл губы, но никакого поцелуя не чувствовал, как бы усиленно не представлял. Было просто тепло, и оно разливалось от губ по всему телу. Так странно Антон себя еще никогда не ощущал. Он лежал на полу своей квартиры с зажмуренными глазами, в руке тлела недокуренная сигарета, губы приоткрыты, а в голове яркая картинка того, как его целует граф из девятнадцатого века. Интересно, что ощущал в этот момент Арсений? Или он вовсе ничего не ощущал, а стоял где-то около кровати и посмеивался над дурацким положением Антона? Тот от этой мысли даже коротко хихикнул, но глаза не открыл, чтобы не потерять это чувство. Оно было таким трепетным, таким согревающим. Антону давно не хватало чего-то искреннего, и вот ирония: сейчас, когда он чувствовал что-то настоящее, он не мог быть уверен в том, что это действительно оно. Он затушил сигарету о металлический стержень своего кресла и кинул в пустую пачку, после чего продолжил просто лежать и представлять Арсения рядом. В его фантазиях тот уже переместился под бок и робко обвивал одной рукой грудь Антона, целуя не то в губы, не то куда-то в их уголок. Он не знал, сколько прошло времени, фантазия оказалась такой реалистичной, что течение этого самого времени словно пошатнулось. Он бы хотел сделать фотографию. Вот в таком положении: расслабленном, чтобы оставить на память, но для этого пришлось бы встать, и тогда не получится кадра вместе с Арсением (опять же, если он лежал действительно рядом). Ведь Антон так и не ощутил ничего кроме теплоты рядом с губами. Ни тяжести тела, как если бы Арсений лежал рядом на груди, ни тепла руки на своей груди или талии, ни того, как Арсений перебирал его волосы (а в голове тот уделил действительно много им внимания). Были и другие мысли, от которых в штанах стало чересчур тесно, Антон даже в какой-то момент потянулся к ширинке, но не решился продолжить, пока точно не знал, что Арсений действительно хотел бы это увидеть. Он и так стал случайным свидетелем. Не хотелось бы смущать графа. Или хотелось… но Антон все равно не стал, лишь нервно одернул футболку и слабо усмехнулся. Резкая трель дверного звонка окончательно вывела Антона из приятного полубессознательного состояния, в котором он нежился, воображая Арсения рядом с собой. Он в фантазии был таким податливым, таким очаровательным, таким нуждающимся. И молчаливым. Они оба молчали, на самом деле. Антон боялся даже представлять реплики, чтобы не спугнуть такую яркую картинку своего воображения. Он неохотно завертелся и поднялся с пола. Кинув взгляд на ковер, на котором только что лежал, он все-таки не удержался и сделал пару кадров. И уже начал волноваться о том, что он на них увидит: Арсений сидит на кровати, вальяжно закинув ногу на ногу и недоумевающе смотрит в его сторону или лежит расслабленно на этом самом ковре, недовольно глядя в камеру из-за того, что Антон посмел оставить его одного. — Я реально с ума схожу. Арсений, я даже не понимаю, где нахожусь, когда чувствую твое присутствие. Это так ебануто, — тихо вздохнул Антон и поплелся открывать дверь. Привезли фотографии. Сережа не обманул: курьер действительно приехал с самого утра, на часах было всего девять. Антон расплатился телефоном, захлопнул дверь и рванул в комнату, весь в предвкушении перед тем, как увидит снимки. На конверте было только число — пятьдесят. Всего пятьдесят снимков из сотни были годными. Это расстраивало. Антон закусил губу и нахмурился. Он всегда делал дубликаты, поэтому надеялся, что каждый момент все-таки остался на фотографиях, пусть и не в том количестве, на которое рассчитывал Антон. Он удобно устроился на кровати, откинувшись спиной на прохладную стену, и оглядел комнату, словно пытаясь взглядом найти Арсения. Конечно, ничего не вышло, но Антон выждал еще пару минут и вскрыл конверт. На первом кадре Арсений стоял посреди квартиры, недоумевающе глядя поверх объектива, Антон тут же вспомнил этот момент и с нескрываемым злорадством перелистнул снимок. Второй кадр: Арсений стоит вполоборота, а рядом с ним — в паре сантиметров, летит яблоко. Очевидно, что Антон действительно тогда попал в цель. — О, ты все-таки получил за снобизм, — хохотнул Антон, не поворачивая голову к предполагаемому местонахождению Арсения. Рядом — справа — послышалась усмешка. Антону показалось, что в этот раз она была как-то реалистичнее, как если бы Арсений действительно сидел рядом, но боковое зрение не захватывало ничего кроме скромного убранства комнаты. На следующем снимке Арсений стоял с яблоком в руке, рот у него был открыт, словно он что-то говорил, брови нахмурены. Точно ругался. — Грозился засунуть мне это яблоко в неположенное для него место? — заерничал Антон. — Ой, как не по-графски. Где ваши манеры, государь? Странно, но сейчас такой стиль общения — односторонний — уже не казался чем-то запредельно идиотским. Антон получал обратную связь через снимки и в этом были определенные плюсы. Первым, конечно, служило то, что память улучшалась. Приходилось запоминать каждый кадр и при каких обстоятельствах он был сделан, чтобы понимать, что хотел сказать Арсений через позу или выражение лица. Вторым… в общем-то, на этом плюсы заканчивались. Антон был готов иметь память хуже, чем у рыбы, лишь бы была возможность прикоснуться к графу, поговорить с ним, пошутить над его заносчивостью в лицо и получить перчаткой по лицу в ответ. Следующие три кадра были похожи: Арсений ругался и кинул яблоко в ответ, и от этого у Антона ломался мозг, потому что то самое яблоко он тем же вечером кинул обратно в холодильник, подняв его с места, куда оно закатилось. Какой силой должна была обладать Варнава, чтобы создать параллельную вселенную, специально для графа Арсения Попова? Антон в очередной раз задумался о том, что эта ведьма одурила всех вокруг и на самом деле была жива-здорова, смотрела в свой стеклянный шар и посмеивалась над нелепыми попытками Антона снять чертово проклятие. От следующих кадров у Антона заметно перехватило дыхание, он даже воздухом поперхнулся, и от своей реакции покраснел до ушей. На кадрах была его расправленная постель, залитая утренним солнечным светом, а на ней лежал Арсений. На нем были только трусы, а остальная одежда лежала в изголовье кровати, аккуратно сложенная. Поверх нее цилиндр, а трость стояла рядом. Сам Арсений на первом кадре лениво потягивался, руки упирались в спинку кровати, а его поясница поражала своей гибкостью. Антон сглотнул вязкую слюну, облизнул сухие губы и поочередно вытер о джинсы в одно мгновение взмокшие ладони. Какой же Арсений красивый. Эта мысль набатом стучала в голове, прерываемая короткими восторгами о том, что Арсений действительно спал рядом с ним. Антону не причудилось. Они действительно лежали в одной постели, а Арсений даже разделся, когда сам Антон остался в футболке, неловко прикрывая пах. На следующем снимке Арсений вопрошающе смотрел в объектив, все еще заспанным взглядом, и Антон мог покляться: это был самый красивый кадр, который он делал в своей жизни. Удивительно, каким живым может быть не совсем реальный человек. Антон в очередной раз нервно облизнул губы, стараясь скрыть свое смущение и возбуждение, но он даже не знал в какую сторону отводить взгляд. Арсений точно видел, точно все понимал. Интересно, а ему было неловко? Или он посмеивался над таким робким Антоном? Решив, что спросит (или не спросит) это у Арсения позже, Антон быстро пролистал утренние снимки, неосознанно считая кадры. Оставалось всего сорок. Следующие двадцать снимков были из той самой белоснежной парадной, на которой Арсений просто поражал мастерством позирования. Он выбирал лучшие ракурсы для своей внешности, хотя, возможно, дело было в том, что неудачных с таким лицом подобрать просто нереально. А еще, как и думал Антон, Арсений выглядел в этом антураже до умопомрачения правильно. Словно это был его дом — такой же изысканный, как и сам граф, хотя, если быть честным, парадная сильно проигрывала в этом качестве. Время ее потрепало, а вот Арсения не затронуло. Антон залипал на каждый снимок, поражаясь тому, как игра света выгодно подчеркивала все достоинства Арсения, даже несмотря на убогое качество съемки. Ну, эти снимки не были бы такими удивительными, если бы оборудование было новым. Все-таки в антиквариате была своя изюминка. — Ты такой… — с придыханием начал Антон, но все слова, что лезли в голову, были недостаточно хороши для описания. Вдруг Антону показалось, что он услышал вопрос: отдаленное «Какой?». Наверняка, это в очередной раз была игра воображения. В последнее время Антон неиронично чувствовал, как терял связь с реальностью: ему куда больше нравилось существовать с закрытыми глазами, ведь тогда Арсений был рядом. Улыбался своей лисьей улыбкой, сверкал голубыми глазами, фырчал, хмыкал. Антону было хорошо в этих фантазиях ровно до того момента, пока сознание не напоминало о том, что осталось всего лишь сто снимков. У них осталось сто кадров на то, чтобы быть вместе. — Ты удивительный, Арсений. Следующие кадры были уже из кофейни. Арсений сидел за столом рядом с друзьями Антона. Всего было два кадра: на первом он оценивающе смотрел на Иру, с чуть приподнятой бровью, легким негодованием и, кажется, презрением. Антон даже подумал, что это похоже на ревность. А убедился в этом, когда увидел второй снимок: на нем Арсений уже смотрел в объектив, сложив руки на груди и плотно поджав губы. — Ира — моя подруга, — зачем-то сказал Антон, словно оправдываясь. — Ну, в смысле, мы когда-то спали, ну, пытались. Тогда уже я и убедился окончательно, что интересуют меня только парни. Но твоя ревность мне даже немного льстит, — усмехнулся он под конец. Антон был уверен, что будь Арсений осязаем, он бы стукнул его в плечо кулаком, а может, и чем потяжелее. Почему-то Антону казалось, что такие слова могли бы смутить графа, который большую часть времени выглядел как непоколебимый греческий бог. Тихое ворчание раздалось рядом как бы в подтверждение догадки, но разобрать слов при всем желании не получилось. Антон мягко улыбнулся. Он не спешил перелистывать. Оставалась всего пара снимков, которые были сделаны после диалога с тем торгашом. Антон ожидал увидеть полное смирения и разочарования лицо, которое устало смотрит в объектив. Потухшие голубые глаза, словно принявшие неотвратимость злодейки-судьбы. Казалось, что когда Антон это увидит, его сердце за мгновение разобьется от жалости и чувства вины, ведь он ничем не мог помочь. И вопреки всем страхам на первой фотографии барной стойки, Арсений был отвернут от камеры. Он перевалился через стойку, словно что-то там выискивал. Антон долго разглядывал кадр, пытаясь зацепиться хоть за что-то, но на нем действительно не было ничего примечательного, кроме оттопыренной задницы графа. Во фраке и при таком качестве изображения, конечно, мало, что можно разобрать, но не просто же так у Антона было хорошо с фантазией. Он на секунду забылся, рассматривая снимок, а после, встрепенувшись, перелистнул. Арсений стоял практически вплотную к объективу, а в руках была салфетка, на которой неровным почерком было написано: «Используй все как можно скорее». Антон аж вздрогнул. В глазах Арсения не было печали и обреченности, только решительность. Он смотрел в объектив с таким лицом, словно был уверен, что это единственное верное решение, хотя правда была в том, что это просто единственное решение, что у них было. — Ты уверен? — тупо спросил Антон, словно мог рассчитывать на ответ. — А, точно… бля, я сам тебя не спросил, но ты умудрился оставить свое слово. Спасибо. Я все еще чувствую себя идиотом, но не таким виноватым. — Антон подошел к фотоаппарату. Когда он делал снимки, то близость Арсения ощущалась острее. Он все еще помнил приглушенный голос, который звучал, когда он был рядом с Казанским. Антон нажал на затвор. «Ты и есть идиот», — кажется, что-то такое он все-таки услышал. Хмыкнул, но не ответил. Сделал еще несколько кадров. Тупо было тратить все снимки в стенах квартиры. Если Арсений после всего этого все-таки пропадет, Антон бы хотел оставить на память совместную фотографию на фоне какого-нибудь красивого места. Он бы повесил ее на самом видном месте, чтобы вспоминать и предаваться болезненной ностальгии о самом удивительном человеке и приключении в его жизни. — Поедем на залив, — вдруг решил Антон, глядя перед собой. — Я позову кого-нибудь. Хочу быть в кадре вместе с тобой. В ответ привычная тишина. И все же, Антон надеялся, что Арсению понравилась эта идея. Он бы и рад обсудить и выбрать локацию вместе, но диалога как и всегда, не получалось. Только смутное ощущение присутствия Арсения рядом. К слову, оно стало уже привычным, даже не странным. Антон просто наслаждался им, прикрывая глаза и представляя, как Арсений ластится к нему, обвивает талию руками, целует шею, а Антон нежничает в ответ. — И… — Антон запнулся, подбирая слова, но для такого их попросту не было. — Я не знаю, что произойдет после, но хочу верить, что это не последняя наша встреча наедине, хоть и встречей это назвать сложно. — Он сглотнул и закусил щеку, чуть поджав губы. — Я… ну типа. Хочу тебя. — Последняя фраза словно разрезала воздух. Она была какой-то неправильной, какой-то недостойной графа Арсения, но Антон не умел по-другому. — Я знаю, насколько это глупо, но иногда у меня есть ощущение, что я знаю, где ты находишься. Когда рядом фотоаппарат, мое воображение… моя реальность словно становится шире. Картинки в голове ярче. И если после того, как мы отснимем последние кадры, я всего этого лишусь, то… ну, в общем, я хочу попробовать. — Антон нервно сглотнул, и его взгляд заметался по комнате. Вспомнив, что это бесполезно, он закрыл глаза. Ответа так и не было, зато вместо него он отчетливо почувствовал горячее дыхание в районе шеи, а после то самое тепло на губах. Антон воспринял это за согласие. Он улегся на кровать, не открывая глаз. Картинка настроилась сразу же, как в нормальной фото-аппаратуре. Антон поймал фокус, и вот Арсений уже стоял прямо перед ним. Антон представил, как протянул к нему руку, заманивая в широкие объятия, и Арсений без промедлений сел сверху на него. Антон медленно притянул Арсения за ворот рубахи к себе и оставил легкий поцелуй на губах. В этот раз он решился быть смелее: и в фантазиях, и в жизни. Арсений ловко распахивает фрак, и тот оседает тряпкой на пол рядом с кроватью. Антон тянется к пуговицам на белоснежной рубахе, медленно расстегивает их, стараясь запомнить каждый миллиметр кожи, он бережно складывает все свои ощущения в копилку, чтобы никогда об этом не забывать. Рубаха отправляется вслед за фраком. Глаза Арсения стали темнее, зрачки так расширились, словно он был под чем-то, и Антон, не сдержавшись, тянет Арсения к себе для первого совсем не робкого поцелуя. Их языки переплетаются, Антон шумно выдыхает в поцелуй, шаря руками по оголенной спине, исследуя чужое тело так, словно это диковина. Арсений разрывает поцелуй, слабо ухмыляется и спускается к шее, чем вырывает первый приглушенный стон. Стон раздался в реальности, от чего картинка в воображении чуть разрушилась, и Антону пришлось закусить губу, чтобы издавать меньше звуков. Он нетерпеливо потянулся к ширинке и снова настроился на свое воображение. Арсений уже успел избавиться от брюк, поэтому переключился на футболку Антона. Своими длинными пальцами он хватает края и тянет ее наверх, Антон чуть приподнимается, позволяя стянуть с себя ненужную тряпку. А после вновь тянет Арсения на себя и оставляет дорожку влажных поцелуев вдоль ключиц, где-то чересчур сильно втягивая кожу. Отстранившись, он замечает, как на шее краснеет первая метка. И это только сильнее распаляет. Арсений перехватывает инициативу: сползает чуть вниз, целует шею, а руки пробираются к ширинке и расстегивают ее одним легким движением. Он спускается ниже, ведет носом по худощавой груди, цепляет зубами сосок, чуть оттягивает, а после обводит языком ареолу. Антон кусает губы, чтобы не стонать, шумно втягивает воздух через нос и хватается за плечи Арсения, который продолжает спускаться ниже. Он доходит до низа живота, прикусывает нежную кожу, вызывая волну жара, которая вся концентрируется в паху, а после тянет на себя джинсы Антона, который чуть приподнимает бедра, помогая. Член уже был напряжен и выпущен из штанов, но Антон не спешил к нему прикасаться. Теоретически Арсений мог взаимодействовать с миром вокруг, а значит, и с ним. Антон не хотел мешать, он мог и подождать. Арсений медленно тягуче проводит вдоль члена Антона своими пальцами, останавливаясь на головке, а сам смотрит прямо тому в лицо. Антон ловит этот взгляд, и его прошибает более сильным возбуждением. Он не хочет тратить время на прелюдию, он хочет Арсения. Антон хватает его за плечи и притягивает к себе. Целует, нетерпеливо елозя бедрами по простыни, бессовестно сжимая ягодицы в своих огромных ладонях, наслаждается их упругостью, нежностью кожи, чуть приподнимает бедра Арсения и одним движением опускает, помогая себе рукой. Дыхание сбилось напрочь, Антону попросту не хватало воздуха, он глотал его с такой жадностью, словно не мог надышаться. Картинки в воображении такие настоящие, что он уже был готов кончить без дополнительной стимуляции, прям как в подростковом возрасте, когда в пубертате просыпаешься весь в собственной сперме. Антон действительно терял связь с реальностью. Он не осознавал, что на самом деле просто лежал в пустой комнате на кровати с приспущенными трусами, а его член одиноко покачивался из стороны в сторону. Реальность была не важна. От резкого проникновения Арсений вздрагивает, подается всем телом назад, запрокидывая голову. Он низко стонет, почти хрипит, закатывая глаза, и Антон приподнимается за ним, обвивает талию одной рукой, а второй придерживает Арсения за бедра. Тот извивается, глубоко дышит, но не дает себе привыкнуть к ощущениям: он перекладывает руки на плечи Антону и, крепко цепляясь пальцами, помогает себе приподняться и опуститься вновь. Он льнет к шее, оставляет красные отметины — чтобы не оставаться в долгу, кусает кожу и в этот укус стонет, да так сладко, что у Антона чуть ли не закладывает уши от возбуждения. Ему тоже хочется, но он не может себе позволить, поэтому впечатывается носом в плечо Арсения, кусает до следов и двигает бедрами, подстраиваясь под выбранный графом ритм. Он протискивает руку между их телами и накрывает чужой член рукой, начинает медленно водить по всей длине, чуть отстраняется, чтобы выловить реакцию. Лицо Арсения стало пунцовым, глаза все еще закатываются от нахлынувшего удовольствия. И он прекрасен. Он прекрасен каждую секунду, в которую Антон его видит, это и пугает, и будоражит, ведь человек просто не может быть так идеален. Он набирает темп, откидывается назад на подушки, чуть приподнимая бедра навстречу хаотичным движениям Арсения. Спустя несколько мгновений, тот кончает в кулак Антону, пара капель оказывается на взмокшем от пота плоском животе, а сам Арсений обмякает и падает ему на грудь, тяжело дыша. Антон почувствовал, как возбуждение стало практически болезненным, поэтому все-таки опустил свою руку на член и за пару движений довел себя до оргазма. Когда он вернулся из своей фантазии, мир казался куда тусклее, чем то, что он видел в своем воображении, поэтому и оргазм не принес должного облегчения. — Если ты просто стоял и смотрел, то мне тебя жаль, — отдышавшись, чуть весело хмыкнул Антон. — Есть плюсы у игр с воображением, там к сексу никого не нужно готовить. — Он покачал головой, стараясь окончательно прийти в себя. Наваждение спало, дыхание пришло в норму, а тепло человеческого тела он рядом не ощущал, как и всегда. Антон остановился рядом с фотоаппаратом и сделал несколько снимков своей постели. На всякий случай. Было просто интересно, в каком виде сейчас Арсений. Перед звонком Сереже, он решил сходить в душ и в этот раз прихватил фотоаппарат с собой. Непонятно, какой радиус у Арсения на передвижения, но если он занимался тем же, что и Антон, то наверняка тоже хотел бы освежиться. Он повесил второе полотенце рядом со своим и пропустил Арсения в душ первым. Ну, он просто сидел на полу ванной, выжидая двадцать минут, прежде чем пойти самому. После душа Антон лениво протянулся к полотенцу, обмотал им бедра и устало взглянул в зеркало. Что ж, вся эта история действительно значительно измотала его. Он сполоснул лицо холодной водой, вытер руки о полотенце на бедрах и направился к двери. По пути задел плечом полотенце, предназначенное Арсению. Ему показалось, что оно влажное. Антон нахмурился и пощупал его уже специально. Действительно ощущалась влага: может, из-за пара? Добравшись до спальни, он набрал номер Сережи. После долгих уговоров, обещаний и мольбы тот все-таки согласился повзаимодействовать с фотоаппаратом в последний раз. Они договорились встретиться на заливе в определенном месте вечером — на закате. Антон выехал заранее: он хотел сделать несколько снимков в более красивых, но людных локациях, так как для общих он выбрал место отдаленное, чтобы если вдруг произойдет что-то разрывающее привычный шаблон мира, никто рядом не повалился в обморок от увиденного. Хотя Антон не был уверен, что сам выдержит такое зрелище. Какое? Этого он не знал, просто был в предвкушении чего-то удивительного. Он искренне надеялся, что если Арсений и пропадет, то хотя бы не молча. Что окончание пленки не будет означать конец. Может, начнется адская буря, может, фотоаппарат воспламенится и исчезнет, хоть что-то, что даст точный ответ на вопрос: пропал Арсений или продолжил влачить свое существование взаперти, уже без шанса на освобождение. Антон делал снимки медленно, каждый раз выбирая ракурс по несколько минут. Он решил, что на совместные фотографии оставит около двадцати снимков: он сам не привык фотографироваться, поэтому не хотел тратить кадры на свою нефотогеничную рожу, лучше уж пусть будет большинство фотографий с Арсением, а вместе пара снимков — Антону этого будет достаточно. Он гулял с фотоаппаратом, присматривался к местам и грустно смотрел на горизонт, думая о том, что скоро все закончится. Арсений пропадет, а на память останутся только нечеткие фотокарточки и яркие воспоминания, которые на самом деле всего лишь фантазия. Лучше, чем ничего. При всей своей оптимистичной натуре, Антон не знал, как верить в лучшее в этом случае. Самым хорошим исходом будет, если вместе с фотоаппаратом в прах не превратятся и все снимки. Сережа приехал как по часам. Они встретились около входа в парк трехсотлетия Петербурга и пошли в сторону, указанную Антоном. — Ты весь на нервах, — подметил тот, таща перед собой фотоаппарат. За время, что он с ним носился, он даже руки подкачать умудрился. Плюсы во всем этом определенно были, просто их ничтожно мало. Антон влюбился, но человек пропадет безвозвратно. Что могло перебить это из тех плюсов? Вот и Антон не знал. — Ты несешь в руках проклятую, реально проклятую, вещицу, — прошипел Сережа. — А мне еще и предстоит к ней прикасаться. Конечно, я нервничаю. — Забей, — закатил глаза Антон. — Я уже больше недели с ней живу и, как видишь, ниче не случилось. — У тебя синяки под глазами и выглядишь ты так, будто всю неделю не спал и не ел. Эта штука высасывает из тебя энергию. В голове всплыли утренние кадры, которые после первого раза повторились еще дважды. Антон вдруг почувствовал интерес к такому времяпрепровождению и забил на интернет и способы, которых не было, решив раствориться в фантазии и ощущениях мнимой близости Арсения. — В каком-то смысле, — загадочно хмыкнул Антон. Они дошли до задуманного места всего за пятнадцать минут. Антон чувствовал, как его бил мандраж. Это была смесь предвкушения и страха. Он впервые боялся того, что может случиться. Впервые рядом с фотоаппаратом его бил озноб, который заставлял мысли хаотично крутиться в черепной коробке, в порывах найти все-таки другое решение. Хотелось эгоистично плюнуть на просьбу Арсения и оставить его рядом с собой. Сейчас Антону уже казалось, что он вполне мог прожить вот так: возвращаясь домой и воображая себе идеальную жизнь с графом из девятнадцатого века. Они бы не разговаривали, но немые тоже не говорят. Общались бы через вздохи и воображение Антона. Он дошел до того, что верил в происходящее в своей голове. Интересно, как долго он смог бы оставаться в своем уме? — Уверен? — спросил Сережа, осторожно подойдя к фотокамере. Вид открывался захватывающий: красный закат, солнце еще не закатилось до конца, но уже было наполовину за горизонтом, кроны деревьев свисали над головой Антона, а он сам стоял на фоне удивительного заката и водной глади, в которой отражалось все буйство небесных красок. Он повернулся и взглянул в свое отражение. Оно пошло рябью от легкого порыва ветра. — Да. — Голос дрожал, руки взмокли, а поперек горла стоял ком, мешающий сглотнуть. Антон кусал губы и нервно теребил кольца на пальцах. — Нет, погоди. — Он достал очередную пачку Мальборо и закурил. Первая затяжка была долгой. Антон даже мог бы закашляться, если бы не его стаж курения. Дым клубами тянулся вправо, и Антон норовил разглядеть ту самую преграду, которую видел у себя квартире. Словно рядом был человек невидимка, но ничего. Будто Арсения рядом вовсе не было. — Хэй, — тихо позвал Антон, — ты вообще здесь? Разумеется, никакого ответа. — Бля, надеюсь, ты здесь. Я не хочу тратить снимки впустую. Себя я и на телефон сфоткать могу. Тишина. — Если на кадрах будет видна только твоя трость, я тебя найду и убью. Ладно, похуй. — Он кивнул Сереже. — Фоткай. Щелчок. Ничего. Еще одиннадцать щелчков, в которые Антон менял позы, кривлялся, шутил дурацкие шутки про то, что фотограф стал моделью, но в глазах неумолимо умирала надежда. Лицо становилось с каждым кадром более уставшим и обреченным. Никаких признаков Арсения. В голове застыла одна мысль: «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, стань реальным». — Пожалуйста, — прошептал Антон одними губами. — Пожалуйста, будь реальным. Тринадцатый щелчок. Антон ощутил тепло у себя на талии, словно кто-то примял широкую футболку и приобнял его. Глаза распахнулись в удивлении. Такого он еще не чувствовал. Он медленно повернул голову, но рядом все еще никого не было. Щелчок. Рука увереннее прижалась к талии и поползла вниз. Антон накрыл ее своей и ощутил чужое тепло: он не смог прикоснуться к себе, была невидимая преграда. Сердце заколотилось в бешеном ритме, а перед глазами, когда он смотрел предположительно на Арсения, все поплыло, как бывает, когда смотришь дальше сильного костра, будто реальность исказилась. Сережа что-то говорил, но Антон не мог разобрать слов, его мозг был полностью увлечен происходящим рядом. Щелчок. Его развернули к воде лицом. Теперь уже обе руки обвивали талию, а что-то похожее на нос уткнулось в шею. Антон завороженно смотрел на закат и потянул руки вперед. Они наткнулись на преграду, и он наощупь обвил чужую спину руками. Антон смотрел в свое отражение, оно рябило — не то от ветра, не то от преломления реальности, но он все еще был один. Щелчок. Черный силуэт с вытянутой шляпой стал различим в отражении, а чужое дыхание перебралось к уху, но перед собой Антон все еще не видел ничего кроме странного искажения. Он сглотнул и крепче сжал невидимого Арсения. Хотелось зажмуриться, хотелось увидеть его лицо в своем воображении, хотелось услышать дыхание или усмешку, но Антон держался. Он почему-то был уверен, что сейчас нельзя закрывать глаза. Он неотрывно смотрел в отражение и ждал. Надежда вновь взорвалась внутри огнем, за секунду вспыхнув из мелкой искорки. Щелчок. Искажение реальности становилось сильнее, сквозь него практически ничего нельзя было разобрать. Антон уже слышал дыхание у себя рядом с ухом: спокойное, умиротворенное, что шло в абсолютный контраст с его сбитым и хаотичным. Сердце зашлось дробью, когда он почувствовал чужие губы у себя на щеке. Щелчок. Арсений полностью отражался в водной глади. Каждая деталь его фрака и брюк, заломы на фраке сзади, длинный цилиндр. Антон не мог поверить своим глазам, ведь перед ним все еще было мутное пятно, которое крепко сжимало его в своих объятиях. Страх в очередной раз сковал разум: что если Арсений навсегда останется в этом пограничном состоянии, что если это вторая фаза проклятия ведьмы. — Пожалуйста, — шептал Антон, касаясь чужого уха. — Стань реальным, покажись. Пожалуйста. — Он молил не то Арсения, не то бога, не то дух той самой ведьмы. Щелчок. Арсений словно материализовался из мутного пятна. Он стоял прямо перед ним, прижимаясь головой к груди Антона. Теперь тот отчетливо слышал быстрое сердцебиение графа, видел зажмуренные глаза с подрагивающими ресницами, напряженное лицо. Он был напуган не меньше самого Антона. Крепко сжимал пальцами футболку, был таким беззащитным и трогательным, что Антон не мог сдержать звука умиления. А когда происходящее дошло и до сознания, он захлебнулся воздухом и сделал шаг назад, покачнувшись, но Арсений не отпустил. Он крепче прижал его к себе и зарылся в шею носом, шумно вдыхая. Щелчок. Где-то вдалеке послышался сдавленный вскрик Сережи, звук падения чего-то мягкого о камень, но это было все неважно. Антон крепко прижимал к себе материализовавшегося напуганного Арсения. Тот даже дрожал, шумно глотал воздух, а на шее Антон ощутил влагу. Кажется, граф не смог сдержать слез. Антон тоже бы заплакал, если бы не был в таком шоке. Он переводил взгляд с Арсения на красный закат и не мог поверить своей удаче. Если это была воля ведьмы, то он был готов до конца своих дней приносить ей подношения в благодарность за хороший финал. — Охуеть, — отмерев, произнес Антон. — Охуеть?! — кажется, Сережа не понял интимности момента. — Охуеть?! Да это пиздец какой-то! Блядь, Шастун, ты что… это блядь как?! Я… просто… Это э-э-э. — Антон повернул голову, чуть отстранившись от Арсения, который все еще стоял, не шевелясь. И Сережа заткнулся, поймав предупреждающий взгляд. Иногда Антон мог быть чересчур убедителен. Он снова прижался к Арсению и аккуратно погладил по спине. Удивительно, но шок от произошедшего уложился в голове как-то слишком быстро: либо завтра он охуеет уже основательно, либо за неделю странных событий его разум настолько преисполнился в необъяснимом, что уже и не пытался как-то обрабатывать поступающую информацию. — Граф Арсений Сергеевич, добро пожаловать в современность, — мягко произнес Антон. Арсений кивнул и, еще раз крепко сжав футболку Антона, отстранился, убрав руки себе за спину. Он поднял голову, взглянул на него мокрыми от слез глазами, и они оказались удивительно синими. Такими синими, как небо перед грозой или вода во время шторма. Они блестели, и Антон норовил буквально утонуть. — Добрый вечер, сударь. — И Антона снова прошибло. Голос низкий, с легкой хрипотцой. Это был самый приятный баритон, который он вообще слышал в своей жизни. Арсений поправил цилиндр и грациозно поднял свою трость с камня поблизости. — Что ж, — прочистив горло и смахнув слезы с лица, продолжил он. — Думаю, я должен вас отблагодарить. Кажется, вы вызволили меня из клетки. — Он обернулся и посмотрел на Сережу, который присел на камень и принял вид человека, который повидал некоторое дерьмо. — И вас тоже. Несмотря на свой страх, вы справились с ним, и я искренне благодарен, что вы нашли в себе силы помочь сударю Антону. Такое обращение было каким-то странным. Это было бы уместно в начале, но не после утреннего сеанса воображаемого секса, хотя, может, у Арсения и не было никакого секса, может, он просто стыдливо отводил глаза и ждал, пока Антон закончит. — Я… ты… вы… блядь! Добрый вечер. Арсений, посмеиваясь, повернулся к Антону: — Он всегда так красноречив? — Э-э-э, — Антон на секунду потерялся. То ли в голубых смеющихся глазах, то ли от очаровательных ямочек на щеках. — Ну-у-у… — Надеюсь, платой за мое вызволение стал не ваш интеллект, — вскинув брови, высокомерно заявил Арсений, чуть подобравшись и выпрямив спину. Вот же жук! Только что плакал как девчонка на плече Антона, а уже полон сил, чтобы выебываться своими графскими манерами. — Мы просто поражены вашим… твоим появлением, — наконец собравшись, ответил Антон. — Не каждый день, знаешь ли, графья из девятнадцатого века на глазах материализуются. — Вы не рады? — хмыкнул Арсений. Его взгляд был с легкой поволокой, лукавый, хитрый. Антон примерно так его себе и представлял. Он вздохнул и устало покачал головой. — Я рад, но надо привыкнуть, а Сереже осознать. — Антош, я, наверное, пойду, ладно? Я… ну, естественно, никому не расскажу, но мне бы и никто не поверил. Я в порядке, просто ну, давай завтра все обсудим, хорошо? Пленка у меня, я проявлю ее и отдам тебе снимки. Фотоаппарат — я хуй знает, где он, рассыпался после последнего снимка, вывалилась только пленка. — Хорошо. Может, тебя подбросить? — Нет-нет, я сам, все нормально. Пока. — Сережа без секундного промедления подскочил с камня и улетел так, что уже через пару мгновений его и видно не было за листвой деревьев. — Подбросить? — нахмурился Арсений. — Вы бы оставили меня здесь? — Нет, я же на машине. Все бы поместились, — удивленно ответил Антон. — Я думал, задние кресла — это для прислуги. Теперь очередь хмуриться настала Антона. Кажется, придется провести большую работу по адаптации графа Арсения к современной реальности. Может, он и видел все своими глазами, но теперь, когда он стал осязаем и мир для него стал таковым, наверняка, ощущения другие. И резонанс в голове. — Давай для начала перейдем на ты, — хмыкнул Антон. — А потом я тебя расстрою и скажу, что в наше время как таковой прислуги нет. По крайней мере, не у обычных людей. — Вы… ты хочешь сказать, что у меня не будет слуг? А кто будет ходить за продуктами? Покупать вещи, мыть особняк? — Арсений опустил взгляд на свои руки и перевел его, полный недоумения, на Антона. — Какой особняк? — Мой. — У тебя нет особняка. — Ну, был же. Должны вернуть законному владельцу. Антон обреченно выдохнул. Общаться через снимки было как-то проще, у Арсения было не слишком много возможности говорить, и он не мог ставить Антона в тупик такими вот высказываниями. Казалось бы, объяснить просто, но что-то ему подсказывало, что просто так Арсений не смирится с тем, что здесь он больше никакой не граф, а просто Арсений Попов — человек без документов и прошлого. — Ладно, разберемся с этим позже. Поехали… домой, получается, — не очень уверенно закончил фразу Антон. Было странно называть его квартиру общим домом, но пока у Арсения не было места, куда он сам мог бы податься. Тот кивнул. Путь до машины прошел в молчании. Каждый был занят своими мыслями: Антон все еще охуевал и не мог поверить в свою удачу, а что было в голове у Арсения — загадка. Антон изредка кидал на него взгляд, но по этим голубым глазам ничего нельзя было прочитать, кроме легкой растерянности и печали. Что если он уже разочаровался в реальности? Что если, лучше бы, чтобы он остался в камере? Антон покачал головой. Нет, это в любом случае было бы не лучше — вечное одинокое заточение где-то между мирами. Это пытка с какой стороны не посмотри. Арсений с упоением разглядывал здания в окне, словно впервые ехал этой дорогой. Ну, отчасти так и было: видимым и осязаемым он действительно впервые был в машине. Даже вздрогнул, когда заревел мотор, и они тронулись с места. Антон не мог внимательно следить за дорогой: он периодически поглядывал на захваченное воодушевлением лицо Арсения и утопал в этих любопытных синих глазах. Такой вот граф, который молчал и не нудел, Антону очень сильно нравился. Хотя, если начистоту, то ему любой Арсений нравился: и когда говорил, и когда злился, и когда недоумевал. И Антон с предвкушением ждал каждую из этих эмоций увидеть на прекрасном лице. — Ты так все разглядываешь… — подал голос Антон. — Мы же тут ездили. — Так и есть, — кивнул Арсений, не поворачиваясь. — Однако когда я стал… реальным, мир вокруг словно изменился. Или он был видоизменён в моем восприятии, пока я был заперт. Воспоминания из клетки тускнеют с каждой секундой. Отчетливо я помню… — Арсений все-таки повернулся к Антону и улыбнулся одними уголками губ, — только тебя. Каждый раз, когда ты разговаривал со мной, мир становился ощутимее. Иногда мне даже казалось, что я чувствую температуру твоего те… температуру. Ты же знаешь, что в том мире на меня воздействовало все исключительно механически, я не ощущал ни тепла, ни холода. А когда ты говорил, это случалось. Не помню, когда впервые это заметил, но это стало для меня откровением. И я хотел, чтобы ты говорил чаще, пусть из твоего рта порой и вылетают ужасные глупости вперемешку с ужасающим говором. — Привыкай, — легко хмыкнул Антон, даже не подумав обижаться. — Сейчас от высокопарной речи почти ничего не осталось. Только всякие зануды и пиздят подобным образом, думая, что лучше других. — Это печалит, люди словно отупели. — Не без этого. Расскажи, как оно? Я хуево понял, где ты мог находиться, каков был твой радиус? И… ты говорил, что я не первый, кто тебя обнаружил. Понятно, тот торгаш был, но ты говорил ещё о мужчине, который самовоспламенился. Как ты вернулся к торгашу? — Как много вопросов. — Арсений помассировал виски и поднял тяжелый взгляд на Антона, хоть губы и продолжали улыбаться. Только сейчас Антон заметил в этих глазах вселенскую усталость. Под ними залегли глубокие синяки, оттеняющие яркость глаз, и пусть это было красиво, в душе Антона зародилось волнение за Арсения. Он наверняка хотел по-человечески отдохнуть. — Если ты думаешь, что я все время бодрствовал, то единственный сумасшедший здесь ты. До первого использования фотокамеры прошло по меньшей мере двести лет. И я уснул ещё в подвале у семьи Варнава. И пропустил даже горение особняка, поэтому и не рассказал тебе об этом. Я попросту не знал. Я был… возможно, это был летаргический сон, но я не могу точно сказать, как это называется в той реальности, в которой я был. Хотя, может, и нет никакой разницы. Меня пробудил сильный рывок. Словно неведомая сила потянула меня через весь город в определённое место. Я пролетел километры за секунды, успел выхватить только то, что мир изменился. И то не глазами, но сердцем. Очутился на рынке. Там первый раз и увидел того торговца. Я был… это, конечно, меня не красит, но я был напуган до ужаса. Во-первых, прыжком в пространстве, во-вторых, тем, как все было иначе. Затем я сопровождал торговца, понял, что меня продали… фотоаппарат, конечно, в котором я был заперт. И тогда следующий владелец начал делать снимки. Увидев проявленные, он слегка тронулся. Торговец — тот ещё плут. Он ничего не сказал этому мужчине, а тот был любителем антиквариата, но похоже недостаточно смелым. Его печальный исход тебе известен. — Да… так а как фотоаппарат вернулся к торгашу? — То был его друг, правда, похоже торговец им не больно-то дорожил. После самовозгорания его тело нашли спустя несколько дней. Пожалуй, те дни были самыми ужасными, потому что я не мог далеко уйти. Когда камера разобрана, я не могу покидать поле зрения объектива, поэтому мне пришлось провести эти долгие дни рядом с обугленным телом. Я был счастлив, что не могу слышать запахи. Его как раз и нашел тот самый торговец. Он был ужасно напуган, но не мог все оставить так. Не знаю, чем закончилось расследование смерти любителя антиквариата, к слову. Возможно, дело просто закрыли. — А-а, — неуверенно протянул Антон, почесав затылок. — Что ты чувствовал, когда горела пленка? — Ничего. — Арсений покачал головой. — Не хочу думать о том, что бы случилось, если бы у этого мужлана получилось сжечь все катушки. — Я тоже, — выдохнул Антон. — Получается, мир во всей его э-э-э современной красе ты лицезрел только со мной? — Изысканная речь тебе отнюдь не подходит, — хмыкнул Арсений, чуть приподняв бровь. Антон в ответ фыркнул и пожал плечами, мол — да и похуй. — Да, можно и так сказать. Но я действительно не мог ощутить полностью эти изменения. Они были… не такими впечатляющими как сейчас. Даже этот ревущий монстр, на котором мы едем, казался мне обыденным, пока я был в фотоаппарате, а сейчас… скорость поражает. Цвета ярче, люди громче, здания выше. Когда я был в фотоаппарате, все казалось ненастоящим — вот так будет правильнее. — А что случилось с Екатериной в итоге? Почему ты ее отверг? И почему она решила, что ты самовлюбленный индюк? — Ну, самолюбование мне в принципе не чуждо, — пожав плечами, ответил Арсений, словно это обычное дело. Хотя, может, в девятнадцатом веке так и было, это сейчас у людей начались серьёзные проблемы с самооценкой. А чего убиваться, когда ты молодой и охуенно красивый граф из богатой и знатной семьи? Вот Арсений и не убивался. — А причина, по которой я отверг барышню… ну, если ты сам не догадался, то я действительно разочарован в твоих мыслительных способностях. — Ты гей. — Это было и не утверждение, и не вопрос. Что-то между. — В наше время это называлось мужеложец. И было довольно распространено, просто, как правило, мужчины уже в браке ходили налево, изменяя жёнам с… друзьями, так сказать. Я же не хотел обманывать ни себя, ни других. Матушка с тяжестью в сердце смирилась, что на мне род и прервётся, а отец все надеялся и пытался сватать меня красивым женщинам. Не удивлюсь, если он попросил Екатерину припугнуть меня, а она перестаралась. — Арсений усмехнулся, но в его глазах моментально отразилась тоска. Конечно. Ведь его родители были мертвы уже по меньшей мере сто пятьдесят лет, а он даже не смог с ними попрощаться, прозябая в проклятой клетке. Антон поджал губы и нахмурился, надеясь подобрать слова, но как назло, в голове было пусто. Арсений продолжил: — В общем, ты все верно понял. И в машине повисла тишина. Антон все продолжал искать слова, теперь уже чтобы поговорить об их отношениях и о том, что между ними такое было; а Арсений, словно потеряв всякий интерес в диалоге, отвернулся к окну. Так они и доехали до дома: в странной недосказанности.