Ещё одно зло во благо

Первым Лир услышала колокол: в крепости уже поняли, с чем столкнулись; значит, горожане укроются в домах. Годрик указал на стены, где лучники вставали на позиции и стреляли вниз. Лишь присмотревшись, Лир заметила движения в снегу — чего-то тёмного и для дракона довольно мелкого. От сердца мгновенно отлегло: старик над ними посмеялся. Те, кто не успел укрыться за стенами, отходили на запад; следопыты следили за перемещениями твари. Когда подоспела Лир, один из них вздохнул с облегчением. — Слава Всевышнему, вы живы, госпожа. Отступите к лесу, там точно безопасно. — И не подумаю, — упрямо заявила она. Годрик поджал губы, чтобы скрыть одобрительную улыбку. — Докладывайте, что произошло. По меркам драконов тварь была мелковата, но всё же гораздо крупнее человека; она копалась в снегу, что-то разыскивая. Лир наконец увидела длинный гибкий хвост, вынырнувший из снежной массы — тощий и тёмный, — затем задумалась, что же находилось в той части пустошей, вдали от ферм и пустующих хижин. Кладбище. Эта тварь разоряла могилы. Точнее, из-за бури и усталости жители с недавних пор вкапывали трупы глубже в снег, к земле, чтобы захоронить по весне. Обычно охраны хватало, чтобы отпугнуть волков и медведей, но не на сей раз. Церковники разрешали сжигать только заражённые туши животных, однако людей, подданных Империи — ни за что. Сжигают ведьм, чтобы очистить их пламенем и развеять прах по ветру. Лир велела построиться всем, кто мог сражаться. Лучники не видели цель, пока та глубоко закопалась, но если её выманить, отогнать — можно будет ударить всем гарнизоном. Возражений не нашлось, и, разделившись на пары, охотники и лесорубы разошлись в разные стороны; поднялся шум — звон щитов, свист, выкрики, — чтобы отвлечь тварь, но та приготовилась защищаться. Высокий сугроб пошёл рябью и словно взорвался. Лир услышала не рёв — громкий скрежет, словно ржавым гвоздём вели по железу, — затем в нос ударил чудовищный смрад гниения. Так пахли запущенные гнойные раны, отказывающиеся заживать, промороженные до черноты ступни, когда мясо соскальзывает с кости. Если бы нашлась в желудке пища, Лир обязательно бы от неё избавилась, а потому — давилась собственным дыханием. Через тёмную, сочащуюся гноем плоть прорезались кости, крылья облезли и сложились за спиной дополнительной защитой. Маленькие изумрудные глаза, глубоко посаженные на вытянутой змеиной морде, искали жертву попроще. Тварь нырнула в снег, ударив пару нерасторопных лесорубов костяным хвостом, словно плетью, проползла к столпившимся у стены людям, высунула морду и с тем же утробным скрежетом гвоздём по металлу изрыгнула не пламя или кипяток, а фиолетовую кислоту. В то же мгновение десятки стрел вонзились в тушу, и парочка разодрала челюсти, оголив прекрасно сохранившиеся зубы. Мёртвая плоть не чувствовала боль, но кожа лопалась, выпуская зловонные телесные соки. Люди срывали голоса в криках, хватались за лица и ползали по снегу, пытаясь потушить жжение, и Лир, повинуясь вспыхнувшей ярости, в несколько прыжков оказалась на расстоянии удара; за ней, словно стряхнув магический паралич, побежали остальные. Зачарованная сталь прекрасно рассекала гнилую плоть; кожа расступалась лоскутами, выпуская зловонные миазмы. Лир прикрыла лицо свободной рукой и задержала дыхание, ударила снова, наотмашь, чувствуя кистью, как отразили выпад крепкие кости. Тварь обратила к Лир змеиную морду, заскрежетала так громко, что в ушах зазвенело, и вцепилась в клинок. Тот вонзился в нёбо и застрял в кости. С такой силой Лир справиться не могла и потому отлетела в сторону, когда тварь мотнула головой. Откатившись от когтистой лапы, Лир привстала, закашлялась и вдруг почувствовала поток: тварь не была живой, это другая магия заставляла мёртвую плоть шевелиться, иной голод подгонял сгнивший мозг — и с ней уже приходилось сталкиваться. Без единой мысли о безопасности Лир потянула за нити с воплем злости, и тварь ответила протяжным скрежетом. Она не могла испугаться, но продолжать не-жизнь, пожирая трупы и защищаясь, велел древний инстинкт; вряд ли она вообще понимала, что умерла. Годрик упал рядом и прикрыл их своим щитом от падающих, точно град, стрел. — У неё в пасти мой меч! — воскликнула Лир и попыталась отползти туда, где тварь топтала охотников и махала своим хвостом-плетью. Хоть кислотой не плевалась — видимо, запас её не безграничен. — Мы вернём его попозже, моя леди, — даже в сложной ситуации Годрик пытался подшучивать. Лир чувствовала его горячее дыхание над ухом, вес тела в латах, но почему-то не прогибалась, несмотря на недоедание и вечную усталость. Часть магии, питающей не-живое существо, перешла к ней с изящностью целительства. Годрик обернулся на скрежет из мёртвой глотки и вопли людей, разбегающихся от греха подальше. Опёршись на меч, он резко поднялся и потянул Лир за собой, но вместо того, чтобы убежать, она вырвалась из хватки, потеряв латную перчатку. Тварь отметила её — воришку чужой энергии — и сама быстро подползла, извиваясь на распухшем брюхе и перебирая лапами точно ящерица, мотнула мордой. Клинок качнулся в сторону Лир, однако в пасти уже формировалось фиолетовое свечение; куски гнилой плоти перемешивались с ядом. Деваться было некуда, и Лир поймала рукоять меча, тем самым притянув тварь ближе. Та взвыла, заскрежетала; кислота расплескалась на доспехи, которые словно жаром опалило. Годрик обхватил Лир за запястье и помог воткнуть меч сквозь толстую кость, по самую рукоять, затем потянул за плащ, когда кислота полилась им под ноги. Снег задымился. — Миледи, вы ранены! Несколько рук, сталкиваясь друг с другом, принялись расстёгивать нагрудник; Лир им не мешала, боясь зацепить кислоту голой рукой. Правда, повреждения были не опасные — тяжёлая рыцарская броня выдержала бы и полноценный плевок. Поблагодарив своих помощников, Лир подошла к неподвижной туше, где собирались зеваки, и наконец рассмотрела её. Дракон и правда для своего вида не выделялся размерами: чтобы стать легендарным чудовищем, нужно прожить не одну тысячу лет, а этот был молод, возможно, ещё детёныш. Отчаявшись найти пищу, он перешёл к падали, но вместо короткого насыщения он подхватил чудовищный голод до мёртвой плоти, который невозможно утолить, и Мортис забрала его душу. — Грустное зрелище, — искренне посочувствовал один из следопытов. — Даже самым древним существам тяжело даются лютые зимы в горах. — В этом и кроется суть выживания, — ответ ему охотник. — Один умирает — другой выживает. Здесь иначе нельзя. Власть императора в такой глуши бессильна, да и мало кто из подданных вообще знал о существовании Бергольда. Его жителей не волновала ни судьба Империи, ни козни инквизиции — и Лир нравилось это чувство заработанной страданиями свободы. Ещё пару месяцев назад такая мысль показалась бы ей чудовищной, но сейчас она стояла возле трупа убитого врага, вдыхая тяжёлый воздух, и не желала возвращаться к прежней жизни. Возможно, это часть не-живого в потоке горела в крови, и голод, который невозможно утолить, уже втыкал в душу чёрные иглы, ведь Годрик не разделял те же мысли. Позже он отдал Лир латную перчатку и попросил прощения за трусость — что пора выбросить образ дамы в беде из своей фантазии. Хотя бы в тот вечер у них был ужин из подбитой им птицы. Местные заметно зауважали Лир после сражения с мёртвым драконом: раньше они исполняли приказы, но придирчиво взвешивали каждое слово, будто волчья стая следила за успехами нового вожака; теперь же они приняли её как равную. Лир казалось, что она прошла некий обряд посвящения, но больше волновалась о том, видел ли кто некротическое вмешательство. Через пару дней переживания отошли на дальний план: один посланник вернулся из соседней деревни, но с плохой новостью, которая Лир, впрочем, не удивила. Она собрала горожан в церкви, чтобы честно рассказать обо всём, но заготовленная с ночи речь застряла в глотке. Возвышенные слова Ламберта попросту не работали в Бергольде. В гробовой тишине, подгоняемая эхом, она сообщила, что Империя им больше не поможет: все силы и ресурсы собирают для очередной войны, но на сей раз сама инквизиция восстала против императора Мередора. — И что нам с того? — равнодушно вопрошали фермеры, лишившиеся скота. — Из благородных вы тут первая: им до нас никогда дела нет, — вторили грозные ополченцы. — Не первый раз голодаем — сами прокормимся, — уверили охотники. Наконец, когда гул утих, Лир высказала то, что давно мучило каждого: — Я предлагаю всем желающим покинуть город. Возможно, южнее будет больше шансов выжить. Люди переглядывались в тишине, словно ждали того, кто первым струсит. Однако сенешаль пояснил, почему идея не приживётся в головах: — Посланник сказал, что все северные земли пострадали. Может так статься, что идти некуда: сколько беженцев готовы принять наши соседи? Скольких мы бы сами приняли? В трудный час люди объединяются под одной крышей против всего мира, чтобы выжить: прокормить бы своих, а чужие — это непредсказуемая обуза. Некоторые кивнули, но большинство молча сидели на скамьях, разглядывая витражи и кресты с безразличными выражениями на лицах. Даже дух Небесного Отца не взращивал надежду. Лир перестала что-либо обещать, но распорядилась отправиться на юг за домашним скотом — если для его охраны понадобится армия, они все соберутся. Следопыт рассказал, что иногда торговал с гномьим кланом — осколком древнего королевства — и эльфами-пилигримами, и Лир ухватилась за эти нити. Однако её мысли всё чаще обращались на юго-восток, к городищу нежити, которое преграждало Бергольду короткий путь к цивилизации. Для масштабного нападения не было сил, но, возможно, существовали альтернативные пути? Это же горы — всегда может случиться лавина или оползень. За мыслями о благополучии города Лир не заметила, что не обеспокоилась судьбой родных в столице, словно она осиротела. Должно быть, противостояние отца вышло из тени, позиции бездетного императора давно шатались, поэтому инквизиция перестала сдерживать свои аппетиты. Лир впервые за долгое время помолилась Всевышнему за душу Ламберта, и наивная девочка в ней напомнила о благословении — обещании вернуться. В Бергольде и весной держался снег, хотя к лету, как говорили рыбаки, лёд на реке иногда приходил в движение. В лучшие месяцы земля оголялась, но оставалась твёрдой как камень, а горные вершины никогда себе не изменяли. В фантазиях о видах без снега пролетел следующий месяц — хмурый, тёмный, с яркими зелёными вспышками в небесах, что всем показалось плохим знаком. Зелёный — цвет проклятия Мортис. Однако мертвецы и так не давали передышек. Когда люди начали падать в голодный обморок прямо на улицах, Лир поняла, что ни одно чудом подоспевшее стадо или внезапно наплодившаяся дичь их уже не спасут, да и ловить её будет некому. Выводку нужно вырасти, рыбе — вернуться на нерест. Зимой, когда казалось, что хуже быть не может, Годрик сказал, что только Лир способна принять трудное решение — и весь город словно замер, ожидая последнего слова, её решительности. Кому, как не ей, идти против догматов церкви? Возможно, именно поэтому она здесь? После нападения мёртвого дракона покойников перестали выносить за стены, а прикапывали в самом дальнем уголке, под сторожевой башней. К счастью, их было всего трое — пока что трое. Монахини отпевали усопших, чтобы Мортис не возвращала их посреди города, и Лир, раскопав снег, не обнаружила следов расползающейся скверны. Поток высох, а значит, души упокоились на небесах, подле Всевышнего. Часовые молча наблюдали за ней, сидя на парапете — чтобы стоять, нужны лишние силы. — Перенесите их в хлев, — тихо, но твёрдо приказала Лир первым попавшимся сквайрам. Один, всё сразу поняв, отказался, но остальные подчинились. Годрик шёл за ними, глядя себе под ноги потерянным взглядом — снова примирялся с совестью. Все они однажды утешатся мыслью, что просто выполняли приказы. Лир не собиралась перекладывать ответственность, и когда сквайры положили одно тело на разделочный стол и побыстрее ушли, она не стала кого-то останавливать. Годрик застыл за спиной мрачной тенью, — как бы чувство долга его не придушило! — но и над ним Лир сжалилась: — Сегодня вы свободны от своей клятвы, сэр Годрик. Лишь когда он ушёл, она смогла собраться с мыслями; в одиночестве всегда лучше думалось — правда, не всегда со счастливым итогом. Когда-то Лир не могла кольнуть мышь иголкой, а теперь — с безразличием срезала промёрзшую одежду с мертвецов и примерялась, каким инструментом легче воспользоваться — пилой или тесаком? Студенистая плоть проморозилась до кости, так что выбор пал на пилу. Лир ещё раз прислушалась к потоку и лишь затем, придержав мертвеца за плечо, начала пилить. Кровь скупо сочилась из надрезов, ведь большая её часть давно отлила вниз, к спине и затылку. С костью пришлось повозиться: руку не удавалось зафиксировать, да и сил не хватало, но Лир справилась, затем перешла выше, к предплечью. Стук в дверь и скрип половиц не всколыхнули ни одну эмоцию, кроме раздражения. — Госпожа, меня прислали вам в помощь. Я мясник… точнее, я был мясником. Лир обернулась, продемонстрировала лежащего на столе человека, но мясник тихо закрыл за собой дверь, подошёл вплотную и наперво протянул ей замызганный передник, затем довольно уверенно выбрал тесак и без лишних слов пустил его в дело. Невольно Лир засмотрелась на длинные мускулистые руки, как филигранно наносились удары, без лишних движений. Он знал, как разрубить плоть так, чтобы её природа не бросалась в глаза, хотя с тощего мужчины на столе особо нечего было взять. На впалых щеках мясника Лир приметила очаровательные ямочки; теперь за такой работой хмурая отчуждённость вселила бы любому ужас. Годрик вернулся с группой молчаливых молодых людей, которые заворачивали в мешки всё, что отделял мясник. Лир помогала ему в самом чёрном деле, когда тело преобразилось до неузнаваемости и лишь чертами напоминало что-то человеческое. Голос подрагивал, но мясник коротко объяснил, какие органы и как можно приготовить, сколько вываривать кости. Бульон — для самых слабых людей, ведь жирная пища могла быстро убить долго голодавшего, печень — для тех, кто постоянно болел, чьи зубы крошились и кожа желтела. Стянув грязные перчатки, Лир всё записала и подсчитала: один мужчина мог прокормить собой примерно шестьдесят человек за день — безумно мало, но это лучше, чем отдать его Мортис или закопать в землю. Все три тела моментально разобрали на части, словно птичья стая налетела на куст смородины. Когда ушёл мясник, появились женщины с вёдрами и швабрами — они тоже боялись поднять взгляд, словно ждали грома, светящегося ангела, который спустится с небес и метнёт молнию. Однако ничего не произошло. Если бы Всевышний видел их, то давно бы помог. Лир же, чуть не падая от усталости, думала лишь о том, чтобы помыться не по расписанию, однако Годрик и здесь опередил её, распорядился заранее. Когда она вернулась в комнату, то почуяла аромат бульона, и слюна тут же наполнила рот. Воспоминания о том, как руки в перчатках разбирали органы, словно сладости в столичной пекарне, вспыхнули и тут же исчезли. Лир села за стол в одиночестве и ложкой помешала бульон — настолько прозрачный, разваренный, что вряд ли бы тот утолил зверский голод. Разглядывая разваристые серые кусочки мяса, она вспомнила о словах охотника над мёртвым драконом-трупоедом: «Один умирает — другой выживает. Здесь иначе нельзя». Аромат пробуждал воспоминания о далёких временах — дома, где лето существует, манящих запахах с кухни; мать просит не чавкать и есть как человек, а не животное, но впереди так много дел, что на еду просто нет времени… С первой же ложкой по телу разошлось благое тепло; поток в Лир заливался энергией и требовал большего. Так и нити тянули жизнь из тела, даря второй шанс тем, кто ещё не обречён. Постукивая каблуком по полу, отбивая ритм какой-то мелодии, Лир в задумчивости допила бульон и жадно облизала тарелку. Она собиралась выжить любой ценой.