Ещё одно зло во благо

Патриарх умер первым, несмотря на трогательную жертвенность прихожан: глубокая старость не оставила ему шансов выжить. Горожане понимали, что это — не единственная жертва зимы, и лучше не станет. Буря не утихала ни на минуту, словно пыталась сдуть Бергольд с лица земли; улицы заволокло снегом по горло, отчего приходилось вычищать узкие дорожки и не тратить силы попусту. Те, кто отважился выйти на лёд, не вернулись — следопыты говорили о веренице волчьих следов и разорванных останках. Порой трупы находили недалеко от крепости, но горожане при этом не убывали. Однажды дозорный на башне увидел бредущего мертвеца, а следом на него налетела волчья стая и растащила кости. — Плохо дело: заражённые волки куда опаснее голодных, — говорил сенешаль, но Лир не обращала внимания на эту проблему: голод волновал больше — и зря. Выставленная у фермы охрана из-за снегопада поздно заметила опасность — или же не восприняла всерьёз. Сенешаль был уверен, что они напились на посту, пытаясь так согреться, за что поплатились. В то время как заражённые волки наводили хаос, подошли медлительные, но сильные зомби; и пока скромный гарнизон во главе с Лир добирался по высокому снегу, стало уже поздно. Она срубила голову оскалившемуся мертвецу и первой пробралась в хлев, чтобы спасти последний скот. На соломе лежали растерзанные тела фермеров; гнилостный смрад выбивал слёзы из глаз. Лир сделала мгновенный выпад в сторону волчьего рыка и разрубила оскалившуюся морду до кости. Шкура отливала болезненной зеленью — самой яркой меткой проклятья Мортис, — с неё свисали клочья шерсти, куски плоти и комки слизи; тёмная жижа капала из пасти. Когда подоспел Годрик, Лир утешала раненых коров: только безумному животному придёт в голову покусать всё живое, а не убить одну жертву для пропитания. Ополченцы молча наблюдали, как она положила ладонь между рогами, прошептала извинения и вонзила клинок в горло. Вокруг ран над копытами стремительно распространялась метка болезни. — Всё сжечь — и проследите, чтобы никто не растащил мясо: только вспышки моровой болезни нам не хватало. — Я прослежу лично, госпожа, — мрачно добавил Годрик и помог солдатам вытащить тушу за порог. Пришлось выделить больше дров на кострище, но только так можно было остановить возможную эпидемию. Лир велела оставшимся фермерам забрать последних кур, укрыться за стенами и не испытывать судьбу. С надеждой она следила за календарём, но прогнозы не совпадали, солнце не прорывалось за плотные серые тучи, а снег норовил заполонить каждый угол в брошенных оледеневших домах. Все сроки, которые отводились на скромные запасы, подходили к концу: к весне без коров не восстановить хозяйство, придётся гнать новое стадо, искать средства. Планы на будущее вселяли хоть какую-то уверенность, что оно настанет. Люди молились Всевышнему целыми днями, чтобы не вцепиться друг другу в глотки, и не спорили с решениями ещё чуть-чуть урезать суточную норму. Хотя бы дров они запасли с избытком. К исходу зимы, когда крепчали морозы, ветер всё чаще давал передышку, но Бергольд оказался отрезан от мира непроходимым снегом. В ясную погоду несколько смельчаков отважились уйти на юг за помощью, но Лир сомневалась, что у ближайших деревень в днях пути отсюда дела обстояли лучше. В суровую пору каждый отвечал только за себя. Из-за вечной усталости пришлось приостановить тренировки. Годрик выглядел неважно, но не терял извечный оптимизм и пёкся о самочувствии Лир сильнее её самой. Днём они помогали монахиням в церкви, но целительство было бессильно перед разрушительной силой голода, когда организм пожирал сам себя в надежде отсрочить неизбежное. К началу весны, скрепя сердце, Лир разрешила забивать лошадей по одной и первой отдала свою. Стены из налетевшего снега чуть подтаяли, и охотники выдвинулись на поиски дичи; вместе с охраной вышли рыбаки, но все возвращались почти пустыми. Мор прошёлся по лесам, и заражённые звери отгоняли здоровых. Нежить словно взбесилась, почуяла слабость и чаще навещала живых. К тому времени в крепости варили кожаные ремни и ненужные уже уздечки. Люди таяли на глазах и часто болели — кашляли так, словно пытались выплюнуть свои лёгкие. Годрик снова слёг, и Лир велела ему поселиться рядом. К счастью, волчьих шкур для обогрева на всех хватало. Она читала вслух книги из перенесённой из церкви библиотеки, пока не саднило горло, а он лежал, почти не шевелясь и лишь изредка что-то остроумно комментируя. Молодой и сильный организм быстро переборол недуг, но так повезло далеко не всем: лёгочная хворь прошлась по Бергольду новым вихрем и унесла ослабевшие жизни. Лир с какой-то отчуждённостью поняла, что устала переживать о смерти; апатия захватила её и утянула в серый омут. Если бы не более приспособленные жители города, она бы давно умерла. После болезни Годрик продолжал сидеть в её комнате допоздна и с отстранённым видом начищал их доспехи, но Лир его не выгоняла, даже когда ложилась спать. С телом слабел и разум: прочитанное едва укладывалось в памяти, и Лир без стеснения перешла к сказкам, надеясь найти утешение. Впрочем, на страницах разворачивались ужасы, не уступающие реальности: чего стоила история о старике, столкнувшем жену в яму, где жил демон — Лир так и не поняла, в чём мораль обмана и убийства. Снег не спешил таять, как и имперские посланники не торопились навещать Бергольд. Лир чувствовала, что творилось неладное: возможно, тяжёлая зима отразилась на всех северных землях, и до самой окраины помощь дойдёт не скоро, а значит, придётся полагаться только на себя. Подсчитав запасы снадобий, Лир поняла, что их тоже на всех не хватит, и стала больше уделять времени целительству. Навыки росли, как и количество пациентов. Волчья стая напала на следопыта, но ему удалось добраться до города — почерневшую ногу пришлось ампутировать. Пока Годрик держал его за плечи, а самый крепкий из ополченцев примерялся топором, на соседней койке без интереса за ними наблюдала сухонькая старушка. Когда нога шлёпнулась на пол, она проследила за той взглядом и осталась сидеть со странным выражением на лице. К ночи кашель у больных усиливался, и один мальчишка не мог остановиться — хрипел, втягивал воздух ртом как утопающий, и Лир помогла ему сесть, облокотиться спиной на себя. Поток жизни тихо струился, хотя должен был бушевать; она коснулась его и почувствовала, что могла отдать немного своего — но тогда рискнула бы убить их обоих: в двух пересохших сосудах не бывает равновесия. Точнее, лишь одно равновесие, к котору придёт любая жизнь… Лир не помнила, когда пришёл Годрик и, не зная об этом, разорвал нити, мягко обняв её за плечи. — Моя леди, — тихо сказал он, — вам пора отдохнуть. Она посмотрела на тихо лежащего ребёнка, не понимая, жив ли он, — жива ли до сих пор сама? — и позволила себя проводить. В голове было пусто, словно цветущий сад заволокло снегом. Её усадили на кровать; холодные пальцы коснулись щёк, шеи, прощупали запястья и растёрли ладони. Лир опустила взгляд и увидела, насколько тонкой казалась обтянутая кожей кость — Годрик мог обхватить её двумя пальцами. — Моя леди… — повторял он с теплотой, которой Лир давно не помнила; его голос разливался в груди солнечным светом — так улыбался ей Ламберт, пытавшийся подбодрить в час скорби, когда умер во младенчестве её младший брат; так он провожал её в последний день. По крайней мере, Лир хотелось так думать. О, Всевышний, почему её рыцарь не пришёл на помощь? — Какой нынче день? — рассеянно пробормотала она, отчего-то решив, что уже выспалась, а Годрик пришёл забрать её перед обходом. Он грустно улыбнулся и лишь крепче обхватил её маленькие ладони. Теперь под его пристальным взглядом тепло спускалось ниже и оседало между бёдер. Лир невольно поёрзала. — Хотите вспомнить, когда последний раз ели? — он вздохнул, не получив ответа, поцеловал её руку и заговорил — тихо, обжигая дыханием кожу: — Моя леди, вы не исправите неизбежное, погубив себя. Люди нуждаются в вашем свете. Только вам по силам трудные решения. Я просто не позволю вам умереть! Если придётся, будете пить мою кровь… и не смейтесь! Лир покачала головой, не в силах донести, что же именно её позабавило. Знал бы он, сколько света на самом деле осталось — и был ли он когда-либо? Возможно, это по её вине Бергольд падёт — пока Всевышний не получит в жертву еретичку. Глупость, конечно, — какое Ему дело до неё? — но внутреннее чутьё подсказывало, что легче выйти за ворота и упасть в снегу посреди мёртвого поля, чем заслужить прощение… Однако Годрик смотрел на Лир снизу вверх, стоя на одном колене, кристально чистым взглядом, не готовым принять истину, отличную от его выдумки. Он — её триумф и главная ошибка — понятия не имел, насколько крепко повязан на самом деле. Лир коснулась его небритой щеки, провела кончиками пальцев под линией чуть раскрытых тонких губ и сама невольно облизнулась, заметив изменения в его взгляде. Кровь обдала сердце жаром. Лир чуть наклонилась, и Годрик, расценив это как согласие, быстро поцеловал её — коротко, словно пробуя на вкус, — а затем по-хозяйски обхватил талию, приподнялся с колена и навис сверху. Пламя в его голубых глазах чуть отступило — вернулся её прежний замкнутый рыцарь. — Моя леди, вы не… Лир понятия не имела, что он пытался спросить или сказать, и просто кивала, разрешая всё на свете — лишь бы избежать разговоров о внутреннем свете и храбрости. Пока Годрик избавлялся от слоёв одежды, её мысли были заняты далеко не страстным порывом: перед глазами всплывали образы погребальных костров, вьюги, крови на сене; слышались прощальные слова матери — что ж, по крайней мере, истощённое тело не сможет зачать в таком состоянии. Щетина неприятно царапала растрескавшуюся кожу вокруг губ; от них обоих пахло немытым телом, зельями и кислым лазаретным душком близкой смерти. Пальцы едва слушались и не справлялись с пуговицами, но Годрик пришёл на помощь и целовал, словно в извинение, за каждую снятую вещь. Наконец Лир упала обнажённой спиной на шкуры, словно варварская шаманка, но та ходила бы полуголой всю свою жизнь и не стеснялась внимания. Годрик же словно пожирал Лир взглядом — и когда ласкал кожу, прикусывая грудь, пугал на самом деле. В памяти тут же вспыхнул образ зомби, которому она отрубила исклёванную птицами голову. К счастью, Годрику не хватало терпения или сил на долгие ласки, и когда он навис сверху, лицом к лицу, Лир с готовностью обхватила его бёдра ногами, позволила войти в себя и, чуть откинувшись, прикрыла глаза. Однако нарастающего жара не хватало, чтобы выжечь притаившуюся гниль. Лир старалась то отвлечься, то сконцентрироваться на недостаточно быстрых движениях внутри, подначивала Годрика, впиваясь ногтями в исхудавшие бока и чувствуя под пальцами выпирающие рёбра; кожа отдавала желтизной, но главное — на ней остались шрамы от смертельных ран. Лир коснулась самого широкого розового рубца и наконец что-то почувствовала — как сладко трепетала плоть. Годрик громко застонал в унисон и выпрямился, чтобы видеть её во всём несовершенстве, приподнял бёдра и ухватился под коленями. Уставившись в потолок, Лир видела застывшую маску смерти — перекошенное лицо солдата, чьего имени она не запомнила, серую кожу с бороздой морщин, вздувшиеся вены и сведённые судорогой мышцы… Она вскрикнула, когда Годрик вошёл так глубоко и резко, что выбил из глаз слёзы. — Вам больно? Простите… Лир молча приподнялась на локтях и прильнула губами к длинному шраму от косого удара алебарды. Она помнила, как кровь струилась по груди, окропляя простыни; как теплилась его жизнь в её руках через нити. Словно увидев то же, Годрик судорожно выдохнул, положил ладонь ей на затылок и нерешительно пропустил пальцы под тугой пучок. Боль словно отрезвляла с каждым рывком, ступни успели окоченеть; её лоно почти высохло, когда всё резко кончилось: Годрик опёрся на руку и содрогнулся, глядя вниз, где они соединялись. Холод накинулся на обнажённую кожу, и Лир поспешила завернуться в сшитые в одеяло шкуры; между ног неприятно холодила влага, и сил не осталось, чтобы как-то это исправить. Годрик выглядел опустошённым и потерянным, словно, как и Лир, успел пожалеть о содеянном. Сквозь морок нахлынувшего сна она почувствовала его заботливые прикосновения, до смешного целомудренный поцелуй в щёку, а затем он просто ушёл, когда собрал вещи. К счастью для них обоих, на следующее утро Годрик делал вид, что ничего не случилось. Если бы он ползал на коленях, моля о прощении, Лир бы точно его отстранила. Что-то переломилось в нём, взгляд потускнел, и обращение «моя леди» щемило сожалением от тоскливой нежности. Годрик дураком не был — он что-то понял, увидел, и Лир не собиралась возвращать то, чего никогда не существовало. Она предупреждала, что они сгниют вместе в проклятом Бергольде. Дни снова потекли в суете и не особо отличались от вечеров: тучи заволокли небо, но хотя бы не изрыгали горы снега. Все здоровые люди, объединяясь в пары и группы, разбредались в поисках любой пищи. Лир с Годриком не собирались отсиживаться и выбрали южную дорогу, чтобы помочь с новой разметкой — старую снесло ветром. Следопыты сообщили о странных следах с глубокой бороздой, так что на сей раз солдаты были настороже. Казалось, что жизнь вот-вот пойдёт своим чередом, и всё наладится. Годрик заметил птицу и дал знак не шевелиться, затем выстрелил. Снег отражал свет до рези в глазах, но Лир заметила, как с ветки упала маленькая бурая тушка, и возликовала. — Я ближе, достану! — крикнула она. — Прекрасный выстрел! Кланяясь и улыбаясь словно на императорской охоте, Годрик махнул ей рукой, а Лир, широко шагая, чтобы успеть до появления какой-нибудь хитрой лисы, по пояс увязла в снегу. Побыть одной оказалось сродни первому вдоху после душной комнаты. Она сопела и загребала руками, едва справляясь с равновесием, и чуть не падала в скрытые ямы. Тушка лежала словно на белом полотне в двух шагах, а выше краем зрения Лир заметила тёмно-синий силуэт и до смерти напугалась — только что в той стороне ничего не было. Так и замерев в снегу, она перевела взгляд на высокого старика в громоздкой мантии, моргнула, но тот не собирался исчезать. Казалось, он стоял над снегом, но в действительности — на рунном камне, торчащем из сугроба. Что-то в этом совпадении показалось Лир важным, но мысль тут же выместил ужас. Старик покачал головой и заговорил так, словно отчитывал её: — Ай-яй-яй, госпожа, как же вы так кроху оставили без помощи? Нет у вас сердца… — Ты! Что ты такое? — Лир сама подивилась своей наглости, хотя убежать она всё равно не сумела бы. — Просто старик, который попросил помощи, а вы — согласились её оказать. Разговор завязать можно, а развязать нельзя — это каждый ребёнок знает. Дали вы обещание — выполнять нужно, значится. Лир почти не чувствовала ног от холода, но и сердца — от ледяного укола. — Так ты демон? Я не собиралась заключать с тобой сделку! — Ох, как грубо! Сил моих нет. Раньше молодёжь почтительнее была. Смотрите сама, госпожа, что вам важнее: жизни спасти или помереть в упрямстве. Вы-то знаете, как оно в жизни бывает… непросто. Крик Годрика вывел Лир из оцепенения: — Леди Лир, отойдите! Он натянул лук, целясь в старика, но ещё не стрелял — ждал команды или повода; всё ещё сомневался. Однако угрозы не подействовали. — Прибереги эту стрелу для дракона, мальчик, пригодится, — заметив, как они с Годриком переглянулись, старик хитро усмехнулся. — А то ж, каждый переживает зиму как может. Удачи! Он испарился в столбе светло-синего света, оставив Лир и Годрика гадать — предупреждение ли оставил или жестоко пошутил. Только местные могли знать, водились ли в горах драконы, да и те вряд ли: на востоке таился перевал, который крестьяне периодически пытались засыпать обвалом, а за ним — покинутый эльфийский храм и портал. В далёком прошлом эльфы могли повелевать драконами, а значит, их появление не исключено. Лир же посмотрела в противоположную сторону, на юг, борясь с желанием сбежать прямо сейчас, и сама рассмеялась: куда ей, без еды и коня? Только Мортис на потеху. Поэтому она схватила убитую птицу за хвост, выдрала стрелу и спокойно повторила: — Отличный выстрел, сэр Годрик. Уверена, вы и дракону в глаз попадёте. Тот поджал губы, выразив глубокое сомнение. — Кажется, я начинаю ненавидеть здешнюю зиму.