Цены исцеления

Пятна солнечного света резвятся на лакированной поверхности рояля. Под ловкими пальцами Эмили шуршат листы с нотами. Она поднимает на застывшего поодаль Адриана взгляд и улыбается: легко и бегло, словно не было странного их расставания. — Иди сюда, — мама кивком указывает на банкетку. — Ты играл это? Адриан несмело опускается рядом, словно опасаясь лишним движением всё испортить. Будто мама может исчезнуть. Нотный стан выворачивается под его взглядом, и Агрест не может даже прочесть исполнителя, он резко вскидывает руку к пюпитру, норовя выхватить лист, и задевает мамино плечо. Адриан вмиг застывает, страх снежной лавиной опаляет тело. Но Эмили не исчезает: в её глазах мерцает улыбка, солнце сбегает по локонам. — Помнишь, мы разучивали эту пьесу? — мама невесомо касается щеки Адриана, плавя оцепенение. — Мне было семь, — вырывается у него. Эмили кладёт пальцы на клавиши, и первые ноты немедленно вызывают мурашки. Адриан чувствует вкус беззаботного детства, далёкого, как воздушный шар взмывший в небо, вырванный ветром из на миг утративших чуткость пальцев. Бодрый бег аккордов плавно сменяется трепетным кружевом преследующих друг друга нот. С губ сразу же просятся знакомые слова и Адриан хочет подхватить мелодию, сделав ту ещё более живой и мягкой. Но связки будто онемели, горло протестующе сжалось. — Это нормально, — заверяет его мама, прерывая музыку. Она кладёт руку ему на плечо, успокаивая. Адриан слышит нежный запах её духов — тонкая сладость белых лилий. Больно ударяясь о стенки сознания, в голову проникает вопрос: — Мама? — голос съёживается до шёпота. — Да, солнышко? — старое прозвище отзывается внутри вяжущей горечью. — Разве ты не…? — страшное слово «умерла» стеклянными обломками разлетается в густой тишине и остается неозвученным. Но Эмили всё понимает и так, она легко качает головой и заправляет выбившуюся прядь Адриану за ухо. Он нервно сглатывает, ожидая ответа. — Я здесь, — мягко произносит мама и повторяет, словно молитву несколько раз. — Я здесь… Залитая солнечным светом комната начинает медленно вальсировать перед глазами, с каждым витком стирая всё больше деталей. А потом всё превращается в один статичный блик. Адриан просыпается в легком, но тем не менее приятном недоумении, и вокруг словно ощущается сладковатый успокаивающий аромат женского парфюма. * Увиденное во сне не отпускает мысли, не давая сидеть в бездействии. Адриан неуверенно переступает порог комнаты: как давно его здесь не было? Посреди зала всё также высится рояль, и, будто укоряя, глядит из-под лакированной крышки невидимыми глазами. В комнате чисто, как и в остальных помещениях дома, создаётся обманчивое впечатление, что Адриана ждали. Знали, что он появится здесь. Он медленно приближается к инструменту, обходит его по кругу и застывает перед клавиатурой, в странном волнении. Ведь из памяти ничего не стёрлось, не пропало: и пальцы знакомо покалывает от ожидания. Адриан отставляет трость и опускается на банкетку, разминая кисти. Он играет несколько простых гамм и вдруг понимает, что всё это чушь полная. Будто в глупой видео-игре, которыми злоупотребляли почти все в его классе, Агрест застревает, без возможности перейти на следующий уровень. Он не слышит музыку, не чувствует, как раньше: только видит, разделённую нотными линейками, репризами и тактами. В груди вскипает злоба на самого себя, и Адриан болезненно морщится. Он отворачивается от клавиш и вытаскивает из заднего кармана телефон, находя оставленный Лукой номер. Но долго не решается нажать зелёный значок вызова. «Глупая затея», — уж было решает он, но палец случайно скользит по экрану. И через мгновение раздаются глухие, протяжные гудки. В груди трусливо вздрагивает сердце, особенно когда по ту сторону динамика доносится заспанный голос Куффена. — Привет, это Адриан, — слова даются с трудом, будто он признаётся в чём-то постыдном. — Не хочешь встретиться, как ты там говорил, — Агрест давится усмешкой, — помузицировать? — Только за, — в голосе Луки растекается улыбка. — Когда, где? Адриану будто передаётся его спокойствие, и он диктует адрес, добавив как можно небрежнее: — Я почти весь день свободен, так что как тебе угодно. Остаётся самое сложное: предупредить о грядущем визите отца. * Габриэль неторопливо отрывается от работы, и ожидаемо, сводит светлые брови. Но хороший знак: не кривит губы. — Не вижу ничего дурного в твоём решении вернуться к музыке, — проговаривает отец и складывает руки за спиной. — Но зачем тебе для этого кто-то ещё? Адриан спиной чувствует присутствие Натали. Он тщательно подбирает слова. Габриэль выжидательно приподнимает бровь. — Это что-то вроде моральной поддержки, — выдавливает он. А потом заявляет, резко изменив тон. — В любом случае я уже пригласил его. На лице отца, будто высеченном из ледяной глыбы, проскальзывает хмурое сомнение. — Доктор говорит, что социализация очень важна, — встревает Натали. Адриан чувствует холодное раздражение, но не от того, что за него заступились, а потому что всё вновь вернулось к его недугу. Будто лицом ткнули: гляди, ты калека. Хочется закатить глаза и бросить колкость, но он выжидательно молчит, надеясь, что хоть это сработает. Взгляд Габриэля неожиданно становится мягче. — Хорошо, — он отрывисто кивает. — Я не против. Адриан морщится от формулировки, но ничего не говорит, когда выходит из отцовского кабинета. Когда он спускается в холл, его охватывает лёгкое волнение. Лука выглядит до странного неуместно в интерьере их особняка. И это первый человек, который не озирается по сторонам, переступив порог. От этого Адриану становится даже как-то неловко. И вовсе не за Куффена — за дом. Холодный и белый гигант, совершенно пустой внутри — потерявший душу когда-то давным давно. Взгляд Луки прямой стрелой настигает Агреста, на губах собирается невесомая улыбка. Увлеченный анализом его лица и глупыми метафорами, Адриан не сразу замечает гитару, выглядывающую грифом из-за его спины. — Знаешь, я рад, что мой отец слишком занят, чтобы выйти и поздороваться, — тихо выдаёт Агрест, стреляя взглядом в сторону высоких дверей кабинета. — Почему так? — задаёт резонный вопрос Куффен, пока они поднимаются по лестнице. Он не пытается ему помочь и не смотрит с такой тревожностью, будто Адриан преодолевает Эверест. Осознание этого отдаётся благодарностью. — Он считает это музыкой маргиналов. — Пф! Вообще-то гитара орудие дьявола, — максимально серьёзным тоном отвечает Лука и сокрушённо качает головой. — Неужели он этого не знает? — Я рад, что отец не религиозен, иначе он был бы ещё невыносимее, — Агрест пропускает гостя в зал. Тот оглядывает помещение с видом знатока и бросает взгляд на Адриана. — Акустика здесь, я уверен, что надо. — Да, вполне, — пожимает он плечами, вновь ощущая предательское волнение, пружиной собирающееся внутри. Заставив себя вновь сесть за рояль, Адриан принимается наблюдать за Куффеном. За тем, как тот возится с гитарой, достав ту из чехла: настраивает, подкручивая колки и изредка хмурясь. Добившись чистого звука, он улыбается и вскидывает взгляд на Агреста. — Ну как? Есть идеи? Адриан пожимает плечами. Лука отражает его, будто зеркало, и усмехается. — Разве не ты у нас знаток хорошей музыки? — ехидно замечает Агрест и почти тут же исправляется. — Я не против разучить новую песню. Лука будто по щелчку становится серьёзным. Он удобнее перехватывает гитару и начинает играть. Не то чтобы Адриан ожидал заранее чего-то ужасного, но он всё равно удивлённо приподнимает брови. Руки плавно ложатся на клавиши, и Агрест хмурится, проникаясь мотивом, разделяя полутона и созвучия, ловя ноты кончиками неподвижных пальцев. Клавиши поддаются даже сквозь дрожь, но через восемь мучительных тактов Адриан сбрасывает руки, давя неловкую улыбку, когда Лука обращает к нему растерянный взгляд. — Не то? Давай попробуем что-нибудь другое… — Я не могу, — глухо роняет Адриан, переводя взгляд на кисти рук, будто это они во всём виноваты. — Сколько ты не играл? — деловито осведомляется Куффен, в его голосе проскальзывают врачебные нотки. — Больше года, — слова звучат как приговор. — Наверное, не стоило и пытаться. Адриан старается говорить ровно, но в интонации под конец всё равно проникает горечь. — Не валяй дурака, — Лука откладывает гитару и подходит к нему. — Я не буду мешать. Попробуй ещё. Агрест неохотно кивает. Бело-чёрный ряд клавиш вновь напоминает сон, как и опустившаяся на его плечо рука Куффена, сжавшая то в мимолётном одобрении. В груди всё замирает, и Адриан вновь ощущает себя ребёнком, которого вывели на сцену на показ серьёзным, одетым будто на бал, дядям и тётям. «Весьма-весьма для его возраста» «Такое чувство пространства!» «Владение голосом…» Лука отходит почти сразу, исчезает из поля видимости, но Агрест всё равно ощущает его присутствие, которое ещё больше сбивает с толку. Стараясь отвлечься от пристального внимания чужих глаз, Адриан касается клавиш и прикрывает глаза. Будто слабое дуновение ночного ветра в распахнутые окна, первые аккорды, приносят сладость уснувшего летнего дня. Вступление выходит на новую ступень, в голове отчётливо проскальзывает мамино сопрано, и только тогда неизбежной волной приходит холод осознания, что именно он играет. Затянутый полутон дрожит в воздухе, медленно рассеиваясь, и Адриан тянется за тростью. — Ты слишком быстро сдаёшься, — констатирует Лука. Адриан бросает на него мрачный взгляд. Весь облик Куффена говорит о терпении, что почти моментально пробуждает раздражение, растущее с каждой секундой. — Извини, но я думаю, что тебе лучше уйти, — с трудом выдавливает из себя Агрест. Он до сих пор слышит отголоски маминого пения. — Ты уверен? — пропитанный участливостью голос Луки, отягощает и без того тяжёлые мысли. — Угу, — не размыкая губ отвечает Адриан, как никогда прежде отчётливо чувствуя трость, служащую опорой, словно бы третью уродливую конечность. Взгляд Луки будто грёбаный рентген, и Агрест поскорее отворачивается к вечернему небу за окном. — Ладно, как скажешь, — легко говорит Куффен и добавляет почти насмешливо. — Можешь не провожать. Адриана это почему-то задевает. Он чувствует себя обманутым. Это подчёркнуто другое отношение, лишённое намёка на жалость, вдруг кажется нарочитым. Заползшие в голову подозрения заставляют Агреста чувствовать всё острее, разбавленные разочарованием недавнего провала. Он оборачивается: Луки и след простыл. Боль вкручивается в ногу с ехидной неожиданностью, и Адриан понимает, что пропустил приём обезболивающих.