Цены исцеления

Нежно-розовые стены больницы наводят пренебрежительную тоску. Нужный кабинет оказывается закрыт, и Адриан садится между стойкой, наполненной никому не нужными брошюрами и стареньким фикусом в ярко-жёлтом горшке. Коридор пуст, наполненная механическим гулом тишина отчётливо пахнет скукой. Прикрывая глаза, Адриан считает количество разбегающихся красных точек, пока не начинает болеть голова, и пока издали не раздаётся быстрый стук каблуков. Со стороны лестницы показывается статная женская фигура, бодрым, летящим шагом она удаляется всё дальше по коридору в противоположную от Адриана сторону. Что-то заставляет его подняться, тяжело опираясь на трость. Локоть задевает стойку и несколько брошюр оказываются на полу. — Постойте! — зачем-то окликает женщину Агрест. Она останавливается, чуть поворачивая голову, в приглушенном свете коридора её пепельно-светлые волосы отливают белым золотом. Адриан делает несколько шагов вперёд, и незнакомка, будто опомнившись, уходит, ускоряясь. Когда она заворачивает за угол, Адриан теряет её из виду, он не успевает: лязг бьющегося наконечника заглушает цоканье каблуков. Наконец он достигает поворота, и чувствует нелепое разочарование. Женщина испарилась. Но куда? Взгляд падает на дверь, за которой судя по табличке, ординаторская. Адриан горько усмехается, проведя рукой по лицу. Что на него вообще нашло? Ответ заползает в мысли дымом недотушенной сигареты, но Агрест от него отмахивается. Воровато оглянувшись, Адриан приближается к двери, и та неожиданно поддаётся, совершенно беззвучно. Внутри темно, свет из коридора выдаёт очертания самой обычной мебели. Пусто. В тёплом воздухе тает невесомый аромат лилий. Агрест делает ещё шаг вперёд и вздрагивает, приняв вешалку с верхней одеждой за человека. Вздохнув, Адриан разворачивается, намереваясь уходить, и в это мгновение замечает планирующее вниз тёмно-синее пёрышко. В воздухе стоит аромат женского парфюма, буквально обволакивает сознание нежной вуалью. Он не чувствует ничего кроме поразительной лёгкости и невесть откуда взявшегося непомерного счастья. Незримые волны тепла подхватывают его, вознося к пушистым розовым облакам. Все кругом зыбко, мягко, сладко — словно купаться в сахарной вате. Но нет, что-то не так… Нежный цветочный аромат вдруг разбавляется ядовитым смогом, а облака синеют, все сгущаясь вокруг него в плотный удушающий ком. Мысли смешиваются, а сердце замирает в страхе пред неизбежным. Темнота поглощает все, вокруг звучит пронзительный птичий крик и он перестает ощущать хоть что-либо. И где-то совсем далеко, на задворках мутного сознания мелькает красной точкой маленький огонек. Мгновение спустя свет нарастает, и он запоздало осознает, что это пищащий монотонный звук. Он набирает обороты, становясь ближе, громче, чаще. Адриан открывает глаза. Все тело окольцовано бинтами, а глубоко внутри засела тупая боль, упорно блокирующаяся морфием. Пищит, как оказалось, показание его собственного пульса, цифра которого медленно растет на экране. Глаза потихоньку привыкают к белым стенам помещения. За стеклом маячат люди в белых одеждах. «Врачи» — подсказывает лениво сознание. Он в больнице. Они с мамой, должно быть, попали в аварию. Страх. Тревога. Потерянность. Сложно понять, что происходило внутри него прямо сейчас. Ясно одно — он должен видеть мать. Сейчас же. Как нельзя кстати материализуется пухлая медсестра, и начинает хлопотать над ним. — Наконец-то ты очнулся, дорогой, — охает она, поправляя ему подушку, — все в порядке, лежи. Отдыхай. — Мама, — едва проговаривает он, — где она? Лицо сестры медленно обретает нотки беспокойства — недобрый знак. Она вмиг подбирается, напуская на себя озадаченный вид и продолжает поправлять дурацкое постельное белье. Будто ему есть до этого какое-то дело! — Знаешь, скоро придет твой лечащий врач, и вы с ним обо всем поговорите, солнышко. Невинное обращение бредит столь недавние воспоминания, но едва он что-то успевает ответить, как женщина торопливо убегает из палаты. Адриан выныривает из воспоминаний — болезненно, напугано, окликаемый знакомым голосом. — Месье Агрест? — учтиво интересуется кто-то за его спиной, и нервно обернувшись, он обнаруживает перед собой доктора Гаусса. — З…здравствуйте — растерянно бормочет он, подавляя желание обернуться и разглядеть получше злосчастное перо. — Все в порядке? — все тем же внимательным тоном продолжает мужчина. Его птичьи глаза тщательно изучают Адриана. К его удивлению, Гаусс даже что-то записывает в блокнот, который до этого держал в руках. — Да, я думаю да, — неуверенно заключает он и проходит в кабинет, открываемый врачом. Он бросает беглый взгляд на светлый кафель, куда должно было приземлиться перо, но то уже куда-то испарилось. — Расскажите мне, что вас тревожит? — Гаусс складывает руки перед собой и устремляет взгляд на пациента. — Маме нравились птицы, — некстати говорит Адриан, не до конца отошедший от увиденного, даже наверно больше самому себе, нежели доктору. Глаза врача сверкают странным удовлетворением, что ускользает от взгляда юноши. Он вновь тянется к блокноту. — Расскажите подробнее, мой дорогой, — он пододвигает стакан с водой к Адриану, и тот не задумываясь осушает его. * Адриан никогда не любил показы коллекций. До аварии он был равнодушен, вышагивая наряженной куклой по подиуму: слепящие вспышки фотокамер, глаза к которым давно уже приучены, как и ушные перепонки к дурацкой музыке, в ритм с которой должно попадать каждое движение. Теперь у него, сидящего в ряду для зрителей, частые перемигивания фотоаппаратов вызывает желание сломать их все к чёртовой матери. А музыка кажется ещё ужаснее, чем была. Опережая рой голосов и отдаленную болтовню журналистов, разносится высокий женский голос: — Габриэль! Решил почтить нас своим присутствием? — Одри, — голос отца звучит чуждо без привычной сухости. Адриан с ленивым любопытством наблюдает за встречей двух давних знакомых. — Как Нью-Йорк? — сдержанно интересуется Габриэль. Одри отмахивается: — Шумно, грязно, но есть где развернуться. Впрочем, я жила в районе Манхэттена, там не так нелепо, — Одри не торопится сесть, то и дело странно поглядывая на Натали, что стоит рядом с Агрестом. Санкёр к её взглядам совершенно безразлична, и Буржуа, словно разочаровавшись, падает на свой стул. — Интервью было совершенно никаким, — жалуется она, громко фыркнув. — А от репотёрши за километр несло палёной шанелью. Её бессмысленная болтовня может длиться бесконечно, но Одри вовремя попадается на глаза Адриан. — Ты и сына привёл, — говорит она, спуская очки на нос. — Последний раз я тебя видела три года назад, когда ещё Эми… Происходит невозможное: Одри осекается и вновь прячет глаза за тёмными линзами. Адриан резко вспоминает о случившемся в больнице. И вновь ощущает странный вкус надежды, перемешанный с неуверенностью. Он обращает на себя внимание отца и просит отойти «на пару слов». Они останавливаются в слабо-освещённом закутке, откуда почти не слышно рокочущей басами музыки. — Что-то случилось? — в голосе Габриэля легко читается беспокойство. — Я могу сказать Натали, она отвезёт тебя домой. — Нет, всё в порядке. Дело в другом, — скоропостижно заверяет Адриан и прислоняется к матовой стене, пытаясь найти слова. Отец его не торопит. — Вчера в клинике я видел… Я не уверен, но… — Что ты видел? — подталкивает его Габриэль. Перед глазами вновь появляется изящная женская фигура, золотистые пятна света в волосах, быстрые и лёгкие шаги, которые Агрест бы ни с чем не перепутал. — Женщину, она была очень похожа на маму, — тихо произносит он, поднимая взгляд на отца. На его лице зависает странное выражение, даже в глазах будто что-то зажигается. — Что, если она жива? — оглушённый собственной догадкой, спрашивает Адриан. Всполох дикой надежды растворяет засобиравшуюся в ноге боль. — Нет, — отрезает Габриэль, на секунду даже прикрыв веки. — Такого просто быть не может. — Но я видел! Отец хмурит брови, взгляд его тяжелеет. — Помнишь, мама любила птиц? — вдруг выдаёт Адриан. — Тебе ни разу не приходило в голову, что она может быть среди них, парящих высоко в небе? В пасмурных глазах Габриэля что-то меняется, взгляд из колючего становится мягким.  — Я… — выдавливает он глухо и чуть подаётся вперёд, но тут же берёт себя в руки. — Нам пора возвращаться. Адриан разочарованно выдыхает, не до конца понимая, что им двигало, раз он решил завязать с отцом этот разговор. — Нет, — он упрямо качает головой. — Я хочу домой. * У таблеток нет вкуса. Адриан увеличивает дозу на пол грамма и долго борется с искушением добавить ещё ровно столько же. Тогда вышло бы ровно на две таблетки больше. А это ведь не так и много. От опрометчивого поступка спасает Натали с вопросом о том, чего бы ему хотелось на ужин. Адриан выходит из ванной, на ходу бросая: — Ничего. Я не голоден. Натали смиренно принимает ответ, коротко кивнув, Агрест решает не задерживать взгляд на её лице, заметив растущее в голубых глазах беспокойство. После разговора с отцом изнутри что-то так и скребёт, будто птица в окно царапается. Тягучее действие анальгетика перерастает в резкое и всполошённое столкновение с реальностью. Кончики пальцев обдаёт ледяным жаром, и Адриан не успевает осознать, когда трость исчезает из-под его пальцев, а на её место приходит музыка. Голос чуть дрожит от волнения, но вскоре обретает уверенность, обрастая полутонами и звуковыми тонкостями. Адриан вспоминает выражение лица Луки, когда он его, считай, прогнал — и замолкает, впрочем, доведя партию на клавишах до конца. Сердце вопреки осадку чувств и эмоций бьётся чересчур бодро, а дом кажется невероятно мрачным и холодным. Адриан отыгрывает ноктюрн Шопена, и это даётся ему до того легко, что он смеётся над самим собой вчерашним. Вернувшись к себе в комнату, Адриан решает, что от ещё двух таблеток точно ничего не будет.