Цены исцеления

Воспоминания ограждены колючей проволокой, но Габриэль не считает это существенным препятствием. «Ты так влюблён в свои страдания!» — сказала бы какая-нибудь Одри Буржуа, одновременно пододвигая выпивку. Страдающим себя Агрест не мнит: для него память лишь возможность вновь очутиться рядом. Вдохнуть лиственно-карамельный аромат кожи, услышать нежную мелодию её голоса. Эмили, Эмили, Эмили — Габриэль исписывает именем пустые листы блокнота для черновых эскизов. Словно это колдовство такое, в которое Агрест никогда не поверит. Он увидел её впервые на улице, и прошёл бы мимо, мазнув равнодушным взглядом по красивому лицу, но Эмили, тогда ещё незнакомка, — не позволила ему ускользнуть. — Габриэль, — позвала она его, тихо и уверенно, не смущаясь вечерней улицы, наполненной прохожими и начинающегося дождя. — Вы задержались. Что ему оставалось, кроме как потерять дар речи? Она была похожа на сказочную птицу. В ней вообще было много чего-то нездешнего. Каждый жест отделял её от толпы. Габриэль раскрыл зонт, отделяя их обоих и от шума проспекта, и от набравшего силу дождя. Стараясь не выдать робости, зародившейся глубоко внутри, Агрест спросил: — Мы знакомы? — Меня зовут Эмили, — её зеленые глаза-хризалиды наполнились весельем. — И вы собираетесь позвать меня на свидание. Эмили была ошеломительной. Её присутствие смущало, вынуждало нечто внутри бить тревогу, вдохновляло. Габриэль и не заметил, как стал с тягучим нетерпением ожидать встречу за встречей. Одри, конечно, заметила его состояние. — Только не говори, что присел на порошок… Несмотря на их временем испытанную дружбу, рассказывать об Эмили желания не возникло. Даже напротив: Габриэль хотел спрятать даже собственные мысли о ней. Но стоило ему впервые уйти с работы раньше, как Буржуа мгновенно обо всём догадалась: — Влюбился, — будто с некоторым разочарованием протянула она и насмешливо похлопала по плечу. — Удачи. Надеюсь, оно того стоит. Габриэль и минуты не провёл в сожалении. Он, убеждённый циник и зануда, начал понимать откуда берутся все эти глупые песни, сопливые книги, и почему у людей возникает потребность держаться за руки. Эмили часто была в отъездах, как настоящая актриса, и в какой-то момент, плюнув на всё, Агрест стал её спутником. — Сделай лицо подружелюбнее, нас снимают, — говорит она, нежно растягивая гласные. Пышет розовым жаром калифорнийское солнце, ветер путает запах моря и её парфюм, чуть поугасший за день. Шум волн, обгрызающих берег, оглушительно громок. — Как они надоели, — бросает Габриэль, недовольно оглядываясь вокруг. Эмили смеётся и тянет его за собой, они падают в песок и целуются. Море отдаляется, затихает. — Я люблю тебя, — Габриэль не помнит, кто сказал это первым. Какая разница? Иногда ему досадно жаль, что воспоминания не разъела вода и соль, не высушило горячими ветрами. Ведь коли не будет мыслей, будто острова полного гудящих привидений, сулящих счастье на дне морском, — то и не будет куда возвращаться. Возможно, так он мог бы стать счастливее. * Видения прошлого спасают от неизбежной скуки во время конференции. Одри тоже скучает, со вздохом откладывая телефон, она то и дело наклоняется к Габриэлю, чтобы отпустить очередной едкий комментарий. Это почти возвращает во времена университета. Они вместе покидают стены офиса, и взгляд Буржуа задерживается на Натали, что встречает Агреста у автомобиля. — Напомни, как её зовут? — голос Одри полон с трудом сдерживаемого любопытства. Габриэль с неохотой отвечает. — Натали, — задумчиво повторяет Буржуа, будто пытаясь распробовать. — В ней что-то есть. — До встречи, Одри, — с неожиданной сварливостью, бросает Агрест и быстро спускается с крыльца. На губах Санкёр появляется лёгкая приветственная улыбка. Голубых глаз касается забота, от которой почему-то становится неловко. — Всё в порядке? — привычно спрашивает она, раскрывая пассажирскую дверцу. Габриэль теряется перед этим жестом, но виду не подаёт, он кивает головой и залезая в салон, поджимает губы. — Я хотела поговорить насчёт Адриана, — осторожно начинает Натали, заняв место за рулём. Щёлкает ремень безопасности. Санкёр поправляет зеркало заднего вида. — Что он натворил? — настороженно интересуется Габриэль. — Ничего, — Натали оборачивается. — Насчёт таблеток. — Мне показалось, ему стало лучше, — замечает Агрест. — Он стал таким активным. Натали хмурится, в сомнении поджимает губы и наконец заводит мотор. — Он почти не ест, мало спит… Габриэль чувствует лёгкий укол совести из-за того, что не замечал ничего подобного. Но тут же успокаивает сам себя и Санкёр заодно: — Ты придаёшь этому слишком большое значение, — видя через зеркало, что на её лице вырисовывается сомнение, он добавляет почти мягко: — Уверен, у доктора всё под контролем, Натали. * «В ней что-то есть», — проскальзывает сквозь мысли голос Одри, и Агрест давит улыбку, задумчиво провожая взглядом помощницу. Он и сам это видит, заботу, которой Натали окружает его сына. Неподдельное беспокойство. Очень часто Габриэль рвётся сказать спасибо, когда оно того и не требуется по этикету, но каждый раз ограничивается сухими кивками. Он неторопливо поднимается по лестнице и уже собирается свернуть в сторону своей комнаты, когда слух улавливает неторопливый перелив клавиш. Габриэль застывает, прищурившись, звук затихает, а потом повторяется вновь, поднимаясь на октаву выше. Двери в зал приоткрыты, когда Агрест подходит к ним, но из-за них не доносится ни звука. Тишина царапает уши, взгляд обводит комнату и останавливается на раскрытом окне. Вечерний воздух обдаёт лицо, когда Габриэль приближается. Мгновение он сверлит настороженным взглядом пустоту, поддаваясь лёгким касаниям сквозняка. — Показалось, — говорит он самому себе. Послышалось, если быть точнее. Агрест легко находит объяснение, хотя нечто внутри сентиментально просит их отбросить. Он прикрывает веки, позволяя сознанию воспроизвести услышанное. Сердце протестующе замирает. На память так некстати, нагло сбегаются слова Адриана. Сворованный воздух вырывается наружу, обличая одну единственную мысль: — Эмили? Всё это, разумеется, жуткое недоразумение. Габриэль не верит самому себе. Разум обманчив, неразборчиво жесток. Сквозняк из приоткрытого окна играется уголками нотных листов. * Адриан неспеша выходит на балкон. Ночь нежная и спокойная, несмотря на стылый воздух. Мама никогда не одобряла сигареты, алкоголь и прочие деструктивные штучки буйных максималистичных юнцов. Он представляет её расстроенное лицо, если бы он сказал ей сейчас, что чем только не балуется дабы заглушить демонов. Любимые черты матери явственно предстают перед глазами: — Солнышко, ну зачем тебе это? — печально бы вздохнула Эмили и обязательно приложила бы ладонь к его лицу. Нежную и теплую. Становится совестно, но не настолько чтобы выбросить сигарету, и в голову крадутся мысли, насколько же он жалок. То ли из-за неприязни к себе, то ли из-за поиска оправданий своим слабохарактерным глупостям. Словно всё те же демоны внутри не могут решить, кто будет жечь его в первую очередь. Но все равно всё сгорит — ничего не останется — слишком много он делал неверного, чтобы заслужить хоть крупицу вечного успокоения. То ли дело Лука — вновь думается ему — спокойный, рассудительный и к тому же весьма умный. Адриан усмехается себе под нос, опираясь на балконные перила. Лучше бы он возненавидел Куффена с первой их встречи, за его душную правильность. Но нет, сил и на это не хватило — удалось лишь воспылать к нему глупой неуместной любовью. Мысль не бьёт, не оглушает — к чему лукавство? Любовь — это не что-то постыдное и требуемое к сокрытию. Уважения к себе хватает, чтобы признать очевидное. Она тепло греет внутри, лелеет оголённую душу. Но всё равно почему-то становится вмиг грустно. Наверно от предсказуемого финала таких любовных мытарств. Тоска давит, обездвиживает, удручает. Он давно не занимался английским, мало читал. Почему-то эти вещи имеют сейчас огромные значение и по крупице собирают копящуюся ненависть к себе. И до страшного её много, этой ненависти. Хочется поговорить с кем-нибудь, но единственный человек, которого он хочет видеть, не жалеет его настолько, чтобы отвечать ему взаимностью. Становится смешно и горько от такой незамысловатой иронии, поскольку за это считай он ему симпатичен. Глупо до улыбки. Он берёт в руки телефон и пишет одно единственное слово — слабое, признающее поражение. «Извини». Это нормально. Это правильно. Но от этого ни легче, ни спокойнее. Лука отвечает быстро и вполне предсказуемо: «Тебе не за что извиняться.» Адриан слабо и даже как-то обессиленно усмехается. Чего еще ожидать от врача святоши, правда? «Погода хорошая, пошли пройдемся» — приходит следом. Адриан улыбается, и сердце наивно ёкает, пробиваемое надеждой. Конечно, сразу хочется ответить отказом, но желание увидеть этого сердобольного стискивает рёбра приятной меланхоличной тоской. Неправильно поступать так с Лукой, но не то чтобы у него был выбор, поэтому он покорно собирается. На глаза натыкаются таблетки, уже расставленные буквально по всему дому, и рука инстинктивно тянется к банке, но он резко останавливается. С чего бы?.. Но Адриан берёт трость и уходит, так и не выпив лекарство. Он ждёт его не слишком долго — Лука пунктуален до отвращения. — Привет, — бросает он ему и даже улыбается. Глупое сердце предательски спотыкается — а что ему ещё остается? У Адриана к тому даже и претензий нет. На улице стало холодать и Куффен надел приталенное тёмно-синее пальто, выгодно подчёркивающее цвет глаз. То ли замашки бывшей модели взыграли в сознании, что он подмечает подобные детали, то ли Агрест окончательно потерял голову — в любом случае забавно. — Тебе идёт пальто, — говорит Агрест вместо приветствия и тут же достаёт сигареты из кармана, дабы занять руки. — Адриан, — зовёт его Лука и ему думается, что у него очень красивое имя. Особенно когда его произносят таким тоном. — Что с тобой происходит? Вопреки всему в ответ он усмехается. Желчно так, бесцветно. Наверно потому что сам бы хотел знать ответ на этот вопрос. — Без понятия, — признается он, — я же не доктор, знаешь ли. Лука наконец-то привычно усмехается, и дышать становится чуть легче. Ему идёт сумрак ночи и лунный свет. И Адриан набирает в грудь побольше воздуха. — Влюбился, наверно, — хрипло добавляет он. Наблюдать как Лука смущается непривычно до странного, но всё же Агрест чувствует колючее удовлетворение, от того, что смог таки его поддеть. — И в кого же? — тихо произносит он. — Во врача, который делает вид, что не понимает намёки, — раздражённо закатывает Адриан глаза и делает затяжку. Говорить неловко и волнительно до дрожи, но хочется уже поскорее разделаться с этой темой и не кормить почём зря самолюбие Куффена. — Адриан, я… — начинает было Лука, но осекается. Последние крупицы надежды тают по одной с каждой секундой его молчания. — Всё нормально, — говорит он нарочито бодро, пытаясь скрыть предательскую дрожь в голосе. Он того ожидал, но всё равно почему-то больно. — Не стоило тебе сегодня приходить. — Возможно, — соглашается Куффен, но делает шаг ближе. — Но почему-то именно то, что делать не стоит, хочется сделать больше всего, правда? Едва Адриан успевает переварить смысл сказанного, Лука невесомо касается его губ прохладным поцелуем с привкусом остывшей ночи и дарящий дурацкое ощущение бабочек. — Замечательно, теперь ты меня запутал окончательно, — шепчет Адриан ему в губы не в силах отстраниться. Или даже открыть глаза, боясь проснуться, словно ему это только снится. Лука усмешкой обжигает ему губы и целует вновь. А ночь продолжает хранить тайны.