Цены исцеления

Доктор Валери Гаусс — новоиспеченный заведующий неврологического отделения заканчивает работу с последней документацией и устало потирает переносицу. В его руках мелькают медицинские карты, когда он оценивает оставшуюся работу — но тут он цепляется взглядом за одно из дел. На карте значится «Адриан Габриэль Агрест» и доктор останавливается, задумавшись. Он открывает потайной ящик стола и вытаскивает оттуда незатейливый на вид блокнот. Делает в нём какие-то пометки, изучая материалы и анализы за разные периоды времени. На что может пойти пытливый ум в погоне за признанием? И какие жертвы может принести лично он сам? Но на самом деле сейчас это не важно… Ведь Адриан Агрест должен стать вершиной — жирной точкой этой длинной истории неудач. И в этот раз Валери ни за что на свете не даст удаче ускользнуть из рук. Мысли хаотичны и зыбки — сказывается долгий рабочий день. Дабы отвлечься, он снова глядит на обложку карты и имя, аккуратно записанное непутёвой новенькой медсестрой. — Лара, — говорит Гаусс негромко в переговорное устройство, — пригласи ко мне мадемуазель Дюпен-Чен. Через пару минут Маринетт аккуратно садится напротив мужчины и расправляет складки на белом халате. — Что я могу сказать об Адриане? — вторит она вопрос Гаусса и тут же хмыкает, развеивая милый образ. Она недовольно скрещивает руки и недолго хмурится, прежде чем выдать: — Он странный. — Замечательно, — проговаривает врач, — и в чем же странность? Как давно она начала проявляться? Маринетт приценивается, бросая внимательный взгляд на него. И догадка пронзает её милое личико. — А почему вы интересуетесь? — испуганно осведомляется она. — О, не переживайте, ваша лёгкая интрижка останется между нами. Если вы поделитесь некоторыми подробностями поведения Агреста, — примирительно сообщает он, и добавляет нарочито мягко: — Ведь я же его лечащий врач. Маринетт молчит некоторое время, раздумывая. — Ну если только между нами, — жмёт плечами неуверенно она и принимается рассказывать. Доктор довольно кивает и незаметно для девушки нажимает в кармане кнопку записывающего устройства. * На утро голова тяжёлая, а мысли спутаны. Прикрой глаза — вчерашний вечер веет прохладой, а внутри напротив горячо-горячо. Адриан вертит в пальцах маленькую баночку без этикетки, перед тем, как закинуть в рот очередную порцию. Эффект наступает через какие-то десять минут, и по организму растекается исцеление, обдавая ногу холодным расслаблением. Вчера он пропустил приём, и боль начала возвращаться с новой силой. В голову крадутся ненужные опасения, которые он шлифует второй дозой препарата. В голове странно мутит, он убеждает себя, что возможно потому что стоит запить лекарство водой. Адриан выходит из комнаты, прочь от соблазнительных грёз, запоздало подмечая, что не взял трость. А также то, что она ему уже вовсе и не нужна. Возвращаясь он цепляется взглядом за приоткрытую, словно приглашающую, дверь зала. И может поклясться, что раньше она была закрыта. Надрывный крик птиц из-за окна почти созвучен со злобным скерцо. Адриан совсем не чувствует своих пальцев, они будто отделены от его туловища, всего лишь проводники между звуком и мыслью. А мысли как никогда остры. Он сам о них режется. Образы в голове тем временем принимают причудливую форму, заводя беспокойное сердце. Не стоило пить столько таблеток за один раз — теперь не отделаешься. Он ожидает терпкого отпущения. И когда ладони чувствуют привычные клавиши, волнение немного стихает и он позволяет себе прикрыть глаза. Жаром обдаёт невесомое прикосновение чужой ладони на спине. Адриану не нужно оборачиваться, знакомый парфюм выдаёт личность неожиданного слушателя. — Мама, — здоровается он, отчего-то шёпотом. — Мне всегда с трудом давался этот момент, — миниатюрная ладонь матери материализуется перед взором, тонкий палец указывает на нотный лист. — Секвенция, — понимающе хмыкает Агрест и наконец позволяет себе обернуться. Его взгляд неверяще и жадно блуждает по родному лицу. Эмили ничуть не изменилась. — Но у тебя здорово вышло, — Адриан не сразу понимает, о чём она, но потом догадывается, что всё о той же музыке. — Ты… — ему трудно говорить. Каждое слово весит тонну. Ворочаются на уме, обрастая шипами. — Почему? В глазах мамы проскальзывает растерянность. Она склоняет голову к плечу. — Ты не рад меня видеть? Адриан пристыженно опускает глаза и качает головой. — Я просто не могу понять, — надтреснутым тоном сообщает он. — Где ты была? Что произошло во время аварии? В памяти что-то скребётся, вроде чужого шёпота: похороны прошли тихо. Эмили тянет к нему руки, поднимает его подбородок и глядит в глаза. Её собственные горят потусторонним светом. — Разве это важно? Адриан не может понять: риторический это вопрос или ему всё-таки придётся отвечать. — Важно, — решается он и смотрит на маму упрямо, выжидательно. Она отходит в сторону. Тяжело вздыхает будто перед тяжёлым испытанием, и наконец произносит, тихим ясным голосом: — Как и ты, я помню момент аварии, но что было потом, будто в тумане, — она обхватывает себя за плечи. — Я очнулась в километрах от города, всё что у меня было, это расплывчатые воспоминания. Адриан всё ещё ничего не понимает, и когда возникает слишком длинная, по его мнению, пауза, приходится сдерживать себя от того, чтобы не поторопить мать. — Я хотела попросить о помощи, — на губах Эмили дрожит улыбка, её глаза вновь обращаются к сыну. — Но я не могла. — Не могла?.. — глухо переспрашивает Адриан. Его сердце прошивает сострадание: хочется подойти, обнять, но из тела словно все кости вытащили. Глаза матери озаряет взволнованный блеск, она делает лёгкий шаг вперёд и шепчет: — На самом деле всё не так, как мы видим, — туманно бросает она. — Нас окружает волшебство, тонкие миры, энергии, — она взмахивает рукой и усмехается. — Называй как хочешь! — Не смешно, — с толикой раздражения тянет Агрест. — Не хочешь говорить, так к чему эти глупые загадки… — Я знала, что от слов не будет прока, — вздыхает Эмили и окидывает его нежным взглядом. — Весь в отца. Адриан не успевает даже задуматься об ответе или возмутиться (он не как отец!), как вокруг мамы образуется светло-фиолетовое облако света. Вскочив в смятении и страхе, Адриан окончательно теряется, когда видит на месте матери синекрылую птицу. Она будто насмешливо склоняет голову набок и коротко прищёлкивает клювом. — Мама? — Агрест чувствует себя полным психом. Он неосознанно дотрагивается до своего лба. Птица смеряет его хитрым взглядом и кивает. Глаза у неё умные, совсем не птичьи. Адриану совсем не до смеха, но что-то внутри ломается, и наружу вырывается смешок. Птица взлетает, чернильное пятно на фоне бледной комнаты, и через мгновение перед Агрестом вновь предстаёт его мама. * Шум льющейся из крана воды наполнен голосами, то зовущими, то молитвенно шепчущимися. Габриэль выкручивает вентили на кране и вытягивается в ванной, откидывая затылок на бортик. Горячая вода обнимает худое тело, почти растворяя, ускоряя бег изношенного переживаниями и бессонницами сердца. Агрест вновь чувствует это: её присутствие. Тонкий аромат лилий, утреннее сияние росы, искристый смех на его коже — воспалённое сознание задыхается в образах. Он догадывается, что всему этому, каждому скрипу половицы, и взгляду, что он ловит на себе в толпе — есть чёрствое, гнусное объяснение. Но надежда упряма, будто сорняк. — Габри, — раздаётся голос прямо над ухом. Знакомый настолько, что в груди мгновенно оживает неразрешимая тоска. Габриэль вздрагивает и открывает глаза, пытаясь понять, когда успел заснуть. Он совершенно точно не спит, но тогда почему чувствует прикосновение, ползущее по влажным волосам? Повернув голову, Агрест впадает в оцепенение. Не от страха, но от оглушающей симфонии чувств. Будто соткавшись из пара, Эмили ласково и по-кошачьи хитро смотрит на него, так и не выпустив пальцев из его волос. — Как? — хрипло выдавливает Габриэль, не смея пошевелиться. Боясь лишь одного: что она вновь исчезнет, убежит, окажется видением или сном. Но Эмили остаётся, до деталей та же, какой была. Только ещё будто опаснее, острее — загадочное существо. — Мне кажется, ответ тебе прекрасно известен, разве Адриан не обмолвился? — проговаривает она. И ждёт, пока в глазах Агреста не вспыхивает искра осознания. — Помнишь, мама любила птиц? Габриэль неуверенно тянется к ней, обхватывая запястье. — Ты настоящая? — спрашивает он ломким шёпотом, большим пальцем оглаживая круглый выступ косточки. Он изучает её, гоня прочь досаждающие мысли и вопросы, что так и норовят сорваться с языка. Кожа Эмили тёплая, упоительно мягкая, как велюр. Её взгляд воскрешает в груди тягучее чувство ненасытной нежности. — Настоящая, — её дыхание стекает по щеке. — Хочешь проверить насколько? Их губы встречаются. Поцелуй непозволительно сладок, и в сравнении с ним медленно остывающая вода кажется ледяной. Габриэль заново вспоминает, что у счастья вкус губ Эмили. Но он знает точно, что больше не хочет забывать. Все судорожные сомнения гибнут под завалом опаляющих чувств, рождаемых её прикосновениями, её приглушённым смехом, который она выдаёт между поцелуями. Память не сохраняет тот момент, когда они оказываются в спальне. Габриэль осознает, что рисует её в первом подвернувшемся блокноте беглыми, почти вороватыми штрихами.