Цены исцеления

— Не смотри на меня так, — недовольно говорила девушка, лежащая на больничной койке. Теплый свет, что крался через панорамные окна, нежно скользил по её бледному лицу и светлым редеющим волосам. — Как? — проговорил Лука, натягивая слабую серую ухмылку. Маска, ставшая вторым лицом. — Будто я сейчас помру, — слова кололись, и в этот раз он улыбнулся почти искренне. Хлоя была невыносима. Вечно всем недовольная, избалованная папина дочка — любая прихоть тут же должна была исполняться. Но он не мог иметь к ней претензий. Во всяком случае теперь, когда ненаглядные родители боялись заходить к ней в палату, чтобы не увидеть то, что осталось от их прежней дочери. И она лишь хмуро поджимала тонкие губы, видя, как они трусливо машут ей рукой сквозь стекло из коридора. — Они просто не хотят тебя беспокоить, — успокаивал её Лука. — Скорее себя. — кисло отзывалась она. — Хоронить дочь с которой не видишься напоследок наверняка легче. Словно отослали меня в очередной крутой колледж. Ему нечего было на это ответить. Хлоя была слишком умна, чтобы пытаться успокоить ту приторным враньём. Да и к тому же совсем того не заслужила, при всей скверности характера. Былая красота лениво сползала с её лица, оставаясь мешками под глазами и впалыми щеками. Что не день, то новое расстройство по поводу внешности: — Ну вот, ещё и волосы лезут, прекрасно, — как-то сказала она, проведя ладонью по голове. — Может их немного подстричь? — мягко спросил он, нежно касаясь её тонкой ладони. Она нахмурилась, но руку не убрала. — Я буду выглядеть нелепо, — голос её чуть дрогнул, — а ещё я не доверяю местным медсестрам! Ты вообще видел, во что они одеваются… Лука усмехнулся. Заправил прядку вьющейся челки ей за ухо и оставил поцелуй на ладони в своей руке. — Тогда я могу сам сделать тебе стрижку, что скажешь? Мне же ты веришь? — улыбаться было тяжело, но он всё равно это делал. Потому что Хлоя до сих пор оставалась очаровательной и даже красивой — пусть теперь и чуть по-другому. — Верю, — кивнула она, — даже несмотря на то тряпье, которое ты таскаешь. Она чуть приподнялась и Лука спешно украл поцелуй с бледных губ. И на них, наконец, расцвела вымученная улыбка. Воспоминания жестоки и отдают тяжёлой сладостью духов Буржуа. Лука долго не мог понять, почему она ими пользуется и лишь запоздало понял, что она скрывает ими запах, с которым медленно погибало ее тело. И это осознание пришло слишком поздно. — Не подходи — плакала она, срываясь на визг, — я ужасна! Хлоя с ужасом смотрела на струпья, покрывающие ее руки. Палата была разворошена. Постельное белье на полу — она вскочила едва проснувшись — а весь пол украшали осколки ее некогда любимого зеркала. — Я принес твое лекарство, — заплетающимся языком проговорил он. — Я не буду это пить, — её голос был на удивление тих. А он просто не мог найти в себе силы, чтобы настоять на своем. — Зачем ты его разбила? — нарочито спокойно спросил он, глядя на пол. Хлоя тут же застыла, взгляд ее заледенел. — Потому что оно лжет, — отчеканила она. — Это не я. Так что не смотри на меня… Она горько разрыдалась и упала обессиленно на пол. И Лука до сих пор помнил её хрупкое и предательски погибающее тело в своих объятьях. Не уберёг. Не заметил, не успел. Глупо было винить себя в этом он знал — но вина была той немногой данью, что он мог заплатить в качестве памяти о ней. И даже самоотверженная работа на скорой — ежедневные спасательные рейды — не смогла заглушить такое, казалось, простое чувство. * На улице темень — противная и стылая. Больница встречает привычной тишиной и пустыми коридорами. — Ты сегодня рано, Куффен, — вяло приветствует его смуглая пожилая женщина за постом. — Не спалось, — безразлично бросает он и вносит запись в журнал. — Ты сегодня в корпусе Б, — продолжает женщина. На этот же раз Лука чувствует вялую заинтересованность в диалоге. — С чего это? — недовольно спрашивает он, впрочем, зная, что ответ ему всё равно ничего не даст. — Я тебе не секретарь, — огрызнулась та, — Дюваль сказал, и все тут. Может, у них рук не хватает, радовался бы! Там-то ставка выше твоих суточных копеек… Конечно, работа в уютных стенах всё же лучше бесконечной тряски в карете скорой, но работать в корпусе, где лечится Адриан — лишнее напоминание. И он не уверен, что сдержит столько напоминаний подряд. Работа проходит заурядно — уколы, капельницы, отчеты, странные взгляды возрастных богатых клиенток. «Юноша, у вас красивые глаза» — говорит ему дама с приятными чертами лица, отходящая от морфия. Бедняжка — вроде все при ней, да только из-под шелковой накидки выглядывают уродливые ожоги кислотой. Он не хочет знать, откуда они у нее, но догадаться не трудно. Но ему нет до этого дела, совершенно точно, ведь он обычный медбрат. Выполняющий свою рутинную работу. А сейчас он разнесет отчеты по кабинетам врачей и закончит этот халтурный рабочий день, за который получит раз в десять больше обычного. Он бы вполне мог работать тут постоянно и по ночам спать, а не кататься по городу. Но какой в этом смысл, если сна все равно нет?.. — Добрый вечер, — заходит он в кабинет заведующего, — отчеты из процедурной, — протягивает он документы. Лука задерживает на нем взгляд, ощущая лёгкое наваждение. — Я могу чем-то помочь?.. — произносит Гаусс. — Нет, то есть… Могу я спросить у вас об одном из ваших пациентов? Гаусс странно усмехается. — Вы же знаете о врачебной этике, юноша… — Да, но он мой друг, — твердо говорит Лука, хоть и не уверен в правдивости своих слов. Заведующему этот довод мало что даёт. — Речь о..? — Адриане Агресте. Тут происходит неожиданное — лицо врача резко меняется. С лица уходит ленивая скука превращаясь в заинтересованность. — Что ж, пожалуй я слегка погорячился, — мягко отвечает он, чуть приподнимаясь на стуле. — Спрашивайте. Лука не подает виду, что удивлен такой резкой смене тона, но непременно отмечает это на подкорке сознания. — Он странно себя ведет, — старается он не выдать волнения, нарастающее с каждой секундой, — энергичен, стал меньше хромать. — По-моему это хорошие новости, разве нет? — в голосе доктора скользит раздражение. — Да, но еще он стал очень вспыльчив и иногда он… — слова теряются, когда Лука вспоминает то самое выражение лица, а в горле сохнет. — Очень напуган. Гаусс же на это реагирует прохладно: — Я думаю, молодому человеку тяжело привыкнуть к изменениям, вот и всё. Лука пристально смотрит на врача. Пауза затягивается. Казалось диалог закончен, и Гаусс уже набирает в грудь воздуха чтобы выпроводить его… — Какие лекарства он принимает? — спрашивает Куффен и, забывая о субординации, совсем не контролирует напор в голосе. Тут заведующий прищуривает глаза и Лука сразу же понимает, что ответа ему не светит. — Обычные обезболивающие и гимнастика, — в момент его голос становится резок, — да и вообще я не в праве обсуждать с вами лечение пациентов, — отрезает мужчина, спешно собирая документы на столе в стопку. — Думаю, вам стоит идти, я закончил дела и как раз собираюсь домой. Лука на каблуках разворачивается и спешно покидает кабинет, даже забыв попрощаться. Отчего-то внутри клокочет раздражение, но в чём-то этот Гаусс всё-таки прав: это совершенно не его дело. Дорога до дома проходит в беспокойном предчувствии чего-то плохого, или же Лука в который раз ощущает последствия сраной бессонницы — непонятно. Ключи, диван, сигарета, зажигалка, дым. Мысли плавятся, но не уходят. Откуда у Гаусса такой интерес конкретно к Адриану? Да и в целом поведение нового заведующего неврологическим странное. И настораживающе подозрительное. Адриан. Имя тает в мыслях, заполняя голову образами. Зеленые ясные глаза все смотрят, ожидающе, чуть хитро и непривычно открыто. Его поцелуи хранятся в памяти яркими вспышками, и пробирают каждый раз по-новому — только вспомни. И на губах как на зло расцветает вкус дорогого табака, что курит Агрест. Нет, он должен быть осторожен. Только дай волю этим образам, поддайся напору жарких рук и рухнешь, не успеешь оглянуться, как затянет с головой. * За окном алеет рассвет, режет уставшие глаза. Он снова не выспался. Только Лука хочет встать, чтобы хоть немного отогнать наваждение, телефон разрезает звоном тишину. Звонит Адриан. С ним определенно что-то не так — от этой мысли рождается не обуздываемый страх, а имя на экране окрашивается отчаянием. Перед глазами так некстати появляется Хлоя. Напуганная, истеричная, истерзанная болезнью. И напоследок — мёртвая. Лука отгоняет образ и малодушно сбрасывает звонок. Мысли об Адриане и Хлое сливаются воедино, разъедая душу виной. Они того не заслужили… Но заслужил ли он? Если бы существовал выключатель, способный напрочь отбить его дурной альтруизм, наверняка жилось бы легче, да спокойнее. Работал бы в нормальной клинике, спал по ночам. Но Лука тут же осекается: ему бы ни за что на свете не хотелось бы воспользоваться таким незамысловатым прибором. Потому что глупо хотеть стереть, что определяет львиную долю того, кем ты собственно и являешься. В буйных мыслях он проводит все утро, впуская сон в уставший разум едва ли к обеду. * Мерный стук сквозь вату вырывает его из дрёмы. За окном темнеет поздний вечер, а это значит, что он таки сумел немного поспать. Стук повторяется и на этот раз он осознает, что стучат во входную дверь. Сердце сжимается в предвкушении и нелепом страхе — он уже знает, кто пришел.